Этюды на коленке

      Их первый раз слишком хаотичный, слишком безличный, звериный. Слишком на грани. План крошится, как пористый камень, Найроби крошится под давлением Монетного двора. Он кричит ей в лицо, она кричит в ответ до хрипоты, до сжатых кулаков. У него глаза тёмные, зрачок съедает радужку, и она думает отстранённо, что Берлин сейчас сдавит её шею и закончит начатое в кабинете. У Найроби горло саднит и пятна винные от его пальцев, у него, отмечает она не без садистского удовольствия, волосы слиплись от крови, сантиметры ниже – и на долю каждого приходилось бы на пару сотен миллионов больше.       Берлин наступает ей на носки, оттесняет назад шаг за шагом, пока она не упирается лопатками в стену, больно стискивает предплечье. У него взгляд змеиный и хищно раздутые ноздри, он молчит и должен пугать ещё больше, но Найроби слишком на взводе, чтобы чувствовать что-то, кроме ярости. Она выплёвывает: «Не смей меня трогать», и Берлин перехватывает занесённую для удара ладонь, с силой заламывает запястье. Он придавливает её своим телом и проглатывает её «Не прикасайся», рычит, когда она изо всех сил кусает его нижнюю губу, дышит тяжело. Она шепчет: «Отпусти», и не даёт отстраниться, впиваясь короткими ногтями в загривок.       Её одежда остаётся на полу, молния его комбинезона больно врезается в голую кожу, а мужские пальцы оставляют синяки на бёдрах. Найроби не открывает глаз, давит стоны, и ногти царапают обивку дивана позади Берлина. Она не думает – ощущает, она отпускает контроль, как воздушный змей, двигается судорожно, рвано. Она задерживает дыхание, напрягается и обмякает на его коленях. Слёзы наворачиваются, как только останавливается он, катятся по щекам крупными каплями, и Найроби вскакивает на ватные ноги, натягивая бельё. Она прижимает ладонь ко рту, пытаясь заглушить всхлип, плачет навзрыд, потому что не спала уже неделю, потому что дальше её ждёт пугающая неизвестность, и она не знает, смогут ли они выбраться вовсе, потому что больно, страшно и чересчур. Она прячет лицо за волосами, и мелко содрогаются обнажённые плечи. Берлин замирает теплом за спиной, и струной натягивается позвоночник: дотронешься – порвётся. Найроби зажмуривается, ждёт ядовитых комментариев и колкой издёвки – но он молчит долго, непривычно, а потом разворачивается и без слов закрывает за собой дверь. ***       Под ногами качается пол, и солёный ветер нежно треплет распущенные волосы. Профессор всё говорит и говорит, а у неё в голове «Выбрались. Выбрались. Выбрались» отбойным молотком в такт ударам сердца, и волны капризно бьются о борт. На коленях – невзрачная папка, как ящик Пандоры, жжёт через одежду, открыть её страшно, и вместо этого Найроби сжимает в руке горлышко бутылки, оглядываясь назад. Берлин снова в щегольском костюме, восседает на ящике, как на троне, неприкрыто скучает. У него папки нет. Задумываться о том, что это значит, Найроби не хочет.       Она долго ворочается в подобии постели, но гул в конечностях и в ушах утихать не спешит. Она вздыхает обречённо, и выходит на палубу в одной пижаме, и не отступает, когда замечает его пижонский силуэт. Он сдвигается, молча протягивает ей кружку – алкоголь обжигает горло, пока они любуются отражением луны на воде. У неё голова приятно лёгкая, и она расслабляется по-настоящему впервые за долгое время, она тянется к его губам, но он качает головой и тенью кривит полуулыбку. Найроби неловко мнёт в руках край майки, кивает на прощание, и отключается до утра, как только голова касается подушки.       Следующую ночь они проводят в мотеле, и Найроби хочет смеяться: у неё сотни миллионов наличными и скрипучая кровать с серыми простынями, облезлый потолок и одинокая тусклая лампочка в комплекте. Но здесь безопасно, да и, честно говоря, Найроби ночевала в местах похуже. За горячую воду и одеяло она могла простить многое.       Берлин сидит на её кровати, когда она выходит из ванной, и Найроби крепче прижимает к груди полотенце, чертыхается безнадёжно. Выглядит он так, словно это она завалилась в его номер без приглашения: он красноречиво оглядывает её с головы до ног и довольно улыбается. В эту физиономию очень хочется что-то запустить, но под рукой, как назло, ничего не оказывается.       Он глядит пристально и подходит неспешно, смахивает назад мокрые пряди. Она разморена после душа, и целует его, возможно, впервые. Берлин пахнет гостиничным мылом, грязно-белым бруском размером со спичечный коробок в конфетной обёртке, он губами собирает капли воды у ключиц – она, прикрывая глаза, цепляется за его плечи. Он опускается перед ней на колени и смотрит снизу-вверх, и необъяснимо, как у него всё равно получается сохранять вид хозяина положения. Она уедет на рассвете, и они больше никогда не встретятся, поэтому Найроби позволяет себе откинуть голову назад и зарыться пальцами в короткие волосы. Когда он проводит языком от пупка вниз, Найроби не думает ни о чём.       Он прижимает её к стене, снова, толкается глубоко и быстро, прихватывает зубами нежную кожу под челюстью. На стоны не хватает воздуха. Истомой сводит низ живота, она выгибается в последний раз и задыхается, зарывается в изгиб его шеи. Она стекает на пол, утягивая его за собой. ***       В следующий раз Найроби встречает Берлина на людной улочке Аргентины. И, в отличие от неё, удивлённым он не выглядит. Она не успевает рассмотреть его как следует – он молча притягивает её к себе и целует, нагло и самоуверенно. Их обходят люди, она держит его за лацканы. У него губы на вкус, как дым едкий сигаретный, и встреча походит на первую затяжку после неудачной попытки бросить курить. Она отстраняется, и он проводит пальцами по её скуле почти нежно, улыбается и берёт Найроби за руку, ведёт куда-то, а она идёт послушно, и внизу живота растекается приятное тепло.       Она рассказывает об этих пяти месяцах где-то между поцелуем в плечо и длинными пальцами у внутренней стороны бёдер. Он смеётся ей в волосы и дразнит, пока в голове не остаётся ни одной связной мысли, он откидывается на подушки и оглаживает руками её талию, с восхищением наблюдает, как двигается она. Она опускается на его грудь, и мужская ладонь крепко путается в длинных, влажных волосах, и Берлин выдыхает её имя, её настоящее имя, красиво и правильно.       Найроби спрашивает его позже, когда Берлин выхватывает у неё сигарету, и он пускает дым в потолок, лукаво улыбаясь, признаётся, что, возможно, порылся в бумагах Профессора. Она фыркает, и он целует её снова горькими от никотина губами. ***       Они сталкиваются через полгода, почти лоб в лоб, на местном празднике с труднопроизносимым названием. Вокруг кружит пёстрая толпа, и Найроби хохочет, накидывает боа на его шею, тянет ближе под живую музыку. Берлин послушно кладёт ладони на её бёдра, ухмыляется и утверждает игриво: «Следишь за мной?», и оказывается, что танцевать он умеет ничуть не хуже, чем всё остальное.       У неё приятно ноют ноги и жаром пылают щёки. Она держит Берлина под руку и улыбается, слушая байки о его миллионерской жизни, она наклоняется и дразняще касается поцелуем уголка рта, выдыхает удивлённо, когда он сминает её губы своими.       Чтобы дойти до её комнаты, им требуется в два раза больше времени, чем уходило у Найроби до этого. Берлин подхватывает её под ягодицы, и она смеётся счастливо, крепко уцепляется за его шею, чтобы вновь найти равновесие. Он опускает её на кровать, позволяет оседлать себя, ненадолго передаёт ей контроль, чтобы потом подмять и ловко стянуть платье, осязать, жадно скользить по обнажённому телу пальцами, губами, зубами.       Найроби дышит довольно и сыто, Берлин упирается лбом ей под ключицы, и шея покрывается мурашками от горячего дыхания на влажной коже; он оставляет открытые, тяжёлые поцелуи на горле и по линии челюсти, и она вновь стонет, царапая ногтями голову и плечи. ***       Они видятся нечасто, каждый раз случайно, хотя Найроби и подозревает причастность к этому Берлина, смотря на его самодовольную усмешку. Но к следующей встрече никакого отношения он не имеет. Она мокрая с ног до головы, когда Профессор собирает их вместе, её распирает от энергии и предвкушения, она не может прекратить говорить, и уж тем более обнимать людей, что не перестали быть родными почти за три года. Берлин встречает их вместе с бывшим инспектором полиции, улыбается вежливо и мимолётно и не смотрит на неё весь вечер. Найроби заталкивает поглубже чувство обиды и решает по полной наслаждаться воссоединением.       Он перехватывает её по дороге в выделенную им с Токио комнату, и она отстраняется, смахивает его ладонь, расслабляется спустя секунды поцелуя. У Берлина улыбка непривычно широкая, и поцелуй выходит неуклюжим, она улыбается тоже, касается его носа своим. Он наклоняется к ней ещё раз – Найроби мстительно уворачивается, тянется, чтобы мазнуть губами по его щеке, вырывается из тугого кольца рук и уходит, нарочито покачивая бёдрами.       Со скрытностью выходит плохо: в первый же вечер в Монастыре Профессор ловит их, как школьников. Он входит как раз в тот момент, когда Берлин расправляется с крючками на её бюстгальтере и придавливает Найроби к своему столу, проводит ладонью от бедра к колену скрещенных на пояснице ног. Его замечают прежде, чем он успевает ретироваться, и Найроби смущённо поглядывает из-за плеча Берлина, прикрываясь мужской рубашкой. У Профессора щёки розовеют, он откашливается, и она чувствует, как тоже заливается краской. Берлину, кажется, вполне комфортно, он смеётся искренне, и Найроби хихикает невольно, больше сгущая атмосферу неловкости. Профессор мнётся очаровательно, желает им спокойной ночи и кивает на прощание, а после смотрит на неё в классе время от времени нечитаемо, без надобности поправляя очки.       Если о них с Берлином узнаёт ещё кто-нибудь, то виду не подаёт. Да и не до того всем, когда всё меньше и меньше остаётся до реализации плана. Она нервничает и спит плохо, и остальные срываются чаще, и на уроках становится больше не до шуток. Для Найроби это не впервые, но Найроби страшно. Или, наверное, страшно именно поэтому. Она знает, чего ожидать от них, она не знает, чего ожидать от Банка. Она помнит, что было тогда.       Они стоят мрачные в солдатской форме, и её мутит, но она храбрится, натягивает улыбку на бледное лицо. Профессор раздаёт последние наставления, и она честно пытается слушать, но, когда Берлин отводит её в сторону, она выдыхает с облегчением. Он берёт за плечи, неласково, но надёжно и знакомо, и говорит серьёзно, твёрдо: «Когда это закончится…». Найроби сглатывает и кивает, потому что верит, потому что конечно закончится, потому что она понимает. Потому что согласна. «Когда это закончится, я хочу, чтобы ты была со мной». Ради этого стоит шагнуть в неизвестность. И та больше не пугает, как прежде.