Этюды на коленке

      Обитатели импровизированного банка крови испуганно косятся и каменеют нелепо, как садовые гномы, встретившись с тобой взглядом. Сеньорита Гастамбиде застывает на полуслове с бумажкой в руках, отворачивается от сжатой до скрежета зубов челюсти Денвера и опускает глаза в пол. Судя по всему, ты подоспел как раз вовремя, чтобы насладиться небольшой семейной сценой в антураже ограбления.       Бумажка – карточка с лощёной мордой твоего любимого заложника – карт-бланш на донора с его ненужной второй положительной. Ты прикрываешь глаза в предвкушении и вдыхаешь глубоко пропитанный страхом и тёплой кровью воздух.       – Артурито, дружище, нам с тобой так и не удалось поговорить по душам.       Ты бы видел себя в зеркало: монстр, чудовище из ночных кошмаров. У тебя взгляд немигающий, волосы дыбом в бурой корке. Запёкшаяся кровь стягивает лицо, когда ты улыбаешься, и Денвер невольно отшатывается, заслоняя свою сеньору плечом. Слизняк сильнее вжимается в спинку стула, лихорадочно мотает головой. По твоей руке вольт за вольтом расходится тремор.       У неё пальцы голые без колец, совсем тонкие, хрупкие. Полупрозрачные. Её обступают муравьями, крутят, как безвольную куклу, как марионетку за ошмётки ниточек. Датчики пищат противно, заглушая влажные хрипы.       – Артуро-Артуро-Артурито, ну как можно быть таким невнимательным? – причитаешь, драматично поднося ладонь к губам. Вином в голову ударяет солоноватый, металлический вкус. – Кто-то мог пострадать.       После «Это война» ты не слышишь больше ничего. Остаётся холодная решимость – ты спалишь их всех к чертям. Глаза застилает кровавая пелена, полный агонии крик горящего солдата задевает струны души не хуже фуги Баха. Тебе нужно ещё.       Ты целишься в солнечное сплетение, за грудки кидаешь на пол. Первый удар приходится в челюсть. Он жалко скулит, раззадоривая ещё больше.       Она цепляется за твой рукав, но пальцы не слушаются, соскальзывают. Красный лак стекает по фалангам, ладонь теряется на фоне алого комбинезона. И кровь, слишком много крови. Вокруг суетливо снуют, кричат нервно и смешиваются в белый шум за стеной. Она доверчиво тянет к тебе руку, и ты ловишь её прежде, чем та упадёт в пропасть. Вверх-вниз скачет нить на мониторе, под подушечками прощупывается-угадывается пульс.       Твой диагноз, профессия, страсть к темпераментным женщинам – захлёбываться кровью должен был ты, причём довольно давно. Ни в одном из возможных сценариев ты не мыслил, что можешь однажды стоять у её могилы, но зловещая перспектива нависает гильотиной всё ближе и ближе.       Слёзы оставляют на щеках некрасивые бурые разводы, она дышит часто и мелко, шепчет посиневшими губами, что хочет-жить-хочетжитьхочетжить… Плохо соображающая идиотка, она царапает твоё запястье и молит добровольно вручить её в лапы брюхатой стервы. Её бы встряхнуть и накричать, но она лежит распятая в холодном свете ламп, алое на сером, и взгляд у неё кукольный, невидящий. Ты пугаешься, наверное, впервые в жизни, сжимаешь её ледяную ладонь, мысленно вторишь «пусть-живёт-пустьживётпусть…».       Кулак попадает в скулу…       …Пятерня путается во влажных от пота волосах. Большой палец стирает у виска дорожки слёз, размазывая красный по бледному полотну щеки. Ты не имеешь понятия, сколько прошло секунд-часов, но тяжёлый запах железа успевает въесться до костей. Биение сердца под кожей теряется, и ты тщишься почувствовать его снова; остаётся только писк высокий частый да борьба за каждый вдох-выдох, чтобы не сравнять всё с землёй.       Ты задеваешь нос, и вторая положительная смывает её кровь со сбитых костяшек.       Она боится закрыть глаза, почти не моргает, и слёзы с трудом собираются в уголках, высыхают, не проливаясь. Она висит на краю – и боится провалиться в небытие, боится не проснуться. Она умоляет глухим, чужим голосом, смотрит на тебя перепугано, по-детски наивно, а ты только и можешь стоять статуей и стискивать её ладонь в своей. У неё пальцы не гнутся, но она пытается вырваться из твоей хватки, трепыхается и хочет – не получается закричать. Она обмякает прежде, чем тухнет взгляд, цепляется за тебя глазами, руками, голосом – всё вокруг тускнеет, и остаётся только она ярким, быстро выцветающим пятном. Ты уходишь прежде, чем она исчезнет полностью, и, в отличие от Орфея, ни разу не оглядываешься.       Кто-то кричит далеко, нечётко, и пары рук хватают тебя со спины, оттягивая назад. Ты слепо отталкиваешь – ножкой по полу визжит стол, и поднимаешься сам, отряхиваешься от эмоций, как от сточной воды. У вас ещё есть план, у тебя есть дела.       Если она умрёт, ты позаботишься о том, чтобы мир умер вместе с ней.