Этюды на коленке

      – Ты отвратительно стреляешь, дорогая. Почти так же, как готовишь.       – Я тебе не дорогая.       Он скрипит зубами от бессильной злобы, больно оттягивает за волосы, сильнее прижимая оружие к подбородку. Неприятно ноет грудная клетка и пульсирует затылок, котором она приложилась о твёрдый пол. У него осколки в волосах, и порез на щеке от уродливой вазы, что подарила им на новоселье чересчур дружелюбная соседка, и дуло пистолета между вторым и третьим ребром.       Он наваливается на неё, сжимает брыкающиеся ноги коленями – она держит палец на спусковом крючке. В его глазах – ярость пожаром, в её – обида, наверное. И становится труднее дышать: он тяжёлый. И предатель.       У него в кармане заливается телефон, а они не шевелятся, смотрят друг на друга уязвлённо, и в её горле клокочет смех, и рука подрагивает мелко. Простая, надоедливая мелодия верещит по третьему кругу. Он закатывает глаза, аккуратно выпутывает пальцы из густой копны:       – Я отвечу. Дай мне секунду.       Она равнодушно пожимает плечами, взмахивает свободной ладонью, мол, конечно-конечно, я понимаю. За телефоном он тянется слепо, не хочет выпускать её из поля зрения. Она насмешливо изгибает бровь.       Он рычит «Что?» на срочный мужской голос по ту сторону, кивает отрывисто и сбрасывает, прикрывает глаза на секунду. Думает.       – Дорогая, опусти пистолет. – Они разряжают оружие одновременно, не сводят друг с друга недоверчивого взгляда. Она потирает голову, пальцами нащупывая шишку, морщится болезненно. Он стирает кровь с уголка губ.       – Кто это был?       – Серхио. У нас пятнадцать минут. Потом сюда завалится полицейский конвой при полном параде.       Он поднимается на ноги, отворачивается к остаткам стеллажа, гремит ящиками. Простодушно подставляет ей спину. Она сводит брови непонимающе.       – И кто он на самом деле? Серхио? Злой агент Кью?       – Брат, – он оглядывается через плечо, смотрит на неё, как на умалишённую. – Он мой брат.       – И ты…?       – Я не информатор, если ты об этом. У нас с законом разные взгляды на некоторые вещи. Я бы никогда не стал выдавать им ни тебя, ни кого-либо ещё.       Она путается окончательно.       – Тогда зачем ты стрелял?       – Потому что у тебя был пистолет, – он устало массирует переносицу. – И я думал, что крыса – это ты. Не смотри на меня так, ты сама далеко не святая.       Так вот он какой, кризис брака.       – И что дальше?       – Ты поднимаешь с пола свой прелестный зад, собираешь самое необходимое, и мы уезжаем в закат под ангельский голос Хулио Иглесиаса. Твою мать, где документы?       – Я имела в виду совсем другое, и ты это знаешь, – она осматривает руины гостиной отрешённо, отряхивает джинсы от кристалликов стекла. Он раздражённо пинает шкаф ногой. Говорящим осуждением обваливается карниз. И кто говорил, что семейная жизнь скучна и безынтересна? – Посмотри в ящике.       – А я что по-твоему делаю?       – Смотришь не в том ящике. – Она оттесняет его плечом и достаёт папку с профессионализмом фокусника.       Напряжённая тишина длится недолго. Он заинтересованно поворачивает голову:       – Кстати о подельниках. Твоя прелестная подружка?       – На самом деле подружка.       – Чёрт. Я надеялся, что она окажется подставной актрисой. Всегда её недолюбливал.       – Могу заверить – твои чувства целиком взаимны, – она не прячет саркастичную улыбку. С годами пассивно-агрессивные встречи между этими двумя становились только всё более едкими.       Они двигаются по комнате знакомо, слаженно. Рутинно. На него она старается не смотреть. Кто такой этот «он» она тоже теперь представляет весьма размыто.       – Ответь мне всего на один вопрос. В тебе есть хоть что-то настоящее, хотя бы имя? Или его ты тоже выдумал?       – Что насчёт тебя? – кидает он невзначай вопросом на вопрос, пробираясь к спальне через разбитый журнальный столик и перекинутый диван. Это символично. В некотором роде. – Блюстители порядка редко преследуют невзрачных белых воротничков. Могла бы и упомянуть мимоходом: «Люблю долгие закатные прогулки по пляжу, не переношу спаржу. Засветилась в полицейских рапортах!».       В спальне падает что-то тяжёлое.       – А сам-то? Не припоминаю такого разговора на первом свидании.       – Я был занят кое-чем другим. И, если память меня не подводит, ты не жаловалась.       Вместо ответа она с силой захлопывает дверцу. Как бы не хотелось пнуть вместо дверцы его, скандал можно было и отложить.       Из комнаты он выходит с сумкой и не такой потрёпанный. Собранный. Настроенный поболтать.       – И чем ты так насолила старушке Испании, что они пустили за твоим милым личиком всю свою конницу, всю свою рать?       – Фальсификация. Деньги, медицинские рецепты, документы, – не говорит – рубит твёрдо, пресно. Взгляд на него она не поднимает, будто хочет избежать столкновения с неправильной реакцией. Словно в этой ситуации может существовать какая-то правильная реакция. – Мне нужно было выживать.       Он хмыкает не осуждающе, презрительно – понимающе. Дышать становится немного свободнее. Она молчит, но ответного вопроса он и не дожидается:       – Четыреста тридцать четыре бриллианта, сеньора. Париж, Елисейские поля. В тот год ранняя весна была особенно прекрасна…       – Иди ты, – она недоверчиво хмурится.       Он кланяется шутливо в софитах её удивления, по-мальчишески улыбается. Секунда – пальцы цепко касаются подбородка. Глаза снова серьёзные:       – Раз уж мы затеяли пятиминутку откровений. Я не посчитал нужным сказать тебе о шляпочном знакомстве с полицией, так как думал, что это осталось в прошлом. В остальном я не лгал. И имя тоже настоящее. – Он заправляет волосы за ухо, бережно дотрагивается до затылка. – Лёд в холодильнике. Приложи.       Она смотрит изучающе, ищет подвох в его словах. И не находит. Или не хочет находить.       – У тебя распухает губа.       – А у тебя рука тяжёлая. Как для женщины.       Да, кем бы он ни был, он всё тот же. Она прищуривается, открывает рот, чтобы парировать, но он перебивает:       – Твоя очередь, милая, – он ловит её взгляд и усмехается. – Откровенность за откровенность.       – Я была замужем.       – …Что?!       – Один раз. Недолго.       – Очаровательно, – он поджимает губы, по-хозяйски притягивает её за талию. – Кто он? Я бы с ним выпил. Посплетничал, как подружка с подружкой. Тем более, оказывается, у нас есть кое-что общее.       Она невинно поправляет его галстук и ловко выпутывается из объятий.       – Я не буду ждать тебя из тюрьмы.       – Приятно узнать об этом сейчас, – ворчливо отзывается он, сверяясь с наручными часами. – Как бы я ни хотел поболтать о твоей личной жизни – надо ехать. Серхио встретит нас на развилке у моста. Осталось проскочить.       – Мы могли бы махнуть куда-нибудь подальше, когда всё уляжется. – Она перекидывает сумку через плечо, бросает вскользь ровным тоном. – Лет сто не была на пляже.       – Куда захочешь.       Останавливает она его уже у дверей, выпаливает виновато и смущённо:       – Только я кольцо выкинула.       Он подносит к груди её ладонь, невесомо касается губами светлой полоски кожи на безымянном пальце.       – Куплю тебе новое. – Смотрит выжидающе, ждёт ответа.       Она кивает без раздумий.       Дом они покидают, соприкасаясь плечами. Она лыбится, как влюблённая идиотка. Слева от неё он лыбится не меньше.