Лунный ворон: То, чего не было, и что было дальше

      Спустившись к завтраку, она застала Титра уже за столом – тот с недовольным лицом изучал какой-то справочник, хмурил брови и попеременно тёр пальцами переносицу, устало прикрывая глаза. Всё, как всегда. Он всегда мрачнее тучи после своих полуночных отлучек, а она всегда слишком сонная на утро, чтобы как-то на это реагировать. Похоже, подобный расклад дел напрягал только слуг, но они не смели задавать вопросов и старались вести себя как можно тише, избегая гнева на свои головы.       - Доброго утра, мой дорогой супруг.       - Доброго утра, дорогая. Хорошо спалось?       Будничный вопрос без отрыва от пожелтевших страниц, но голос низкий и с вкрадчивой хрипцой – и этот голос заставлял замирать.       - Не так хорошо, как могло бы, - подражая будничному тону, отвечала она, горько уголком губ улыбаясь собственным мыслям. – А тебе?       Слуги засуетились, расставляя блюда: ей – молочную кашу, ему – запечённую рубленную птицу с овощами, посередине большую миску спелой вишни, и спешно удалились, отступая спиной вперёд.       - Увлёкся и полночи работал, так что не выспался. Пожалуй, до обеда всё же вздремну ещё, - и наконец отложил книгу и взглянул на неё: наверное, безлунное зимнее ночное небо и на толику не такое чёрное и холодное, как его глаза. – А у тебя какие планы?       По затылку пробежали мурашки, и она невольно принялась рассматривать картину над его плечом. -       Хотела перечитать кое-что по ботанике. И, раз ты собираешься отдыхать, то могу ли я занять твой кабинет?       - Да, конечно. Сегодня воскресенье и пациентов быть не должно, так что можешь заниматься до самого вечера.       - Благодарю, – она поболтала в тарелке и зачерпнула ложкой, проверяя консистенцию. – А что на счет занятий по древнему языку? Я всё хочу прочесть тот труд, о котором ты столько рассказываешь.       - Думаю, что перед ужином я немного разойдусь и буду в состоянии пройтись по грамматике.       На самом деле она прочла тот трактат тем же вечером, как только услышала, как звучит этот язык – такова её сила. Но раскрывать ему свои особенности не спешила – зачем лишать себя лишней возможности побыть с ним наедине?       - Буду с нетерпением ждать, - и машинально улыбнулась, за что её прожгли снисходительным морозом синие сумерки.       Интересно, хоть кто-нибудь кроме неё замечал этот полихроматизм?       Наверное, можно было поёрничать над его «полночи работал», но ей решительно не хотелось погружаться во всё это, разбираться… Зачем? Поэтому она молчала, что знает про его отлучки, что догадывается куда и зачем уходит в ночь.       Ревновала ли она? – Нет. Наверное, изначально она была не в том положении, чтобы ревновать или обижаться на подобное. Нужно ли было ли ей то же? – Трудно судить об необходимости того, чего никогда не было, и о чем знаешь лишь по обрывкам ненароком подслушанных разговоров.       Медленно закрыла глаза и медленно расслабленно выдохнула несостоявшиеся слёзы обиды – от них никому лучше не станет.       Бесноватая ночная решительность окончательно выветрилась, оставив лишь мысль доработать рецептуру снотворного – лишь это в итоге имело хоть какой-то смысл. Самой себе помочь не может, но может облегчить жизнь другим. А если получится достаточно удачно, то можно ещё и заработать и тут же упрекнула себя за это. И какое желание в итоге движет ей? И какая она в итоге настоящая?       А в ответ лишь немая растерянность, пустота.       И в итоге будто она не настоящая, а словно на досках в театрах намалевали. Как там? - Декорация…иллюзия.       И она боялась. Боялась, что её жизнь лишь иллюзия. Боялась разрушить хоть и иллюзию, но счастливой семейной жизни.       А снаружи снова туман. Сизо-белый, плотнозернистый, он взбирался клубами и тянулся вплоть до низких тяжёлых облаков. И ни проталинки на глади неба. Тонкая шершавая планка расстекловки. Неуловимый гладкий холод. Грубая, но изящная в простоте ткань, что отгораживает от промозглой сырости и посторонних глаз. И белые стены вгибаются сверху внутрь, чтобы бесконечно тянуться в сумрак потолка.       Пальцы нырнули под шаль в поисках тепла, и с силой сжали плечи.       Как же так получилось?       Кормушка полна и поилка, всегда свежий настил из лучшей соломы. Чего желать? Развлечений? Качели-жёрдочка, зеркальце, колокольчик, изящная коряга. Разве этого мало? Ну тогда больше – не забывают, разговаривают на равных, развлекают. И даже если совсем забыться и не обращать внимания, то она все равно чувствует их. Их – золотые прутья уютной клетки: солнечные, но абсолютно холодные, как и стекло в окне, и безжизненные, как ветер, что блуждает в коридорах и углах комнат и в конце концов застревает в силках плотных занавесок.       Птица. Маленькая певчая пичужка.       И вот на ней странное одеянии из огненно-жёлтых перьев. Крутанулась и сделала выпад, будто желая закрутить пёструю накидку вокруг себя и громко засмеялась. Дрожь тела отозвалась в вещах в округе и растаяла. Очередная иллюзия.       Лишь бы её никто не услышал…       Спустившись из комнаты, она услышала сдавленные возбуждённые женские голоса – кухарка и горничная? Подошла к двери подсобки, голоса стали чётче.       - …ну тише ты, - шикнула горничная. – Ну бывает, полно нюни разводить. Хозяин отчитал, но не выгнал же, да и жалованье не сказал, что уменьшит…       - Ну он был так зол, так зол!.. Я никогда не видела его таким!       - Но ты же сама виновата – хозяин не раз и не два тебе говорил, чтобы все приправы к столу обговаривала с ним…       - Я хотела удивить и сделать прия-я-ятное…. – и снова залилась слезами.       - Вот и удивила, дурёха, на свою голову. Больше не будешь.       - Но я же купила целый куль этой травы… Что теперь с ней делать?       - Ну раз готовить с ней нельзя, то себе забери.       - Ты, это самое, - резко шмыгнула носом и притихла. – Ты меня на грех не толкай. Чтобы я из дома хозяйского что-то несла. Да не в жизнь!       - Ну попроси хозяина, чтоб тебе отдал.       - Что ты, что ты! Я и к нему на глаза?!       - Ну тогда спроси у молодой госпожи…       - А если и она осерчает на меня? Указа ослушалась, так ещё и деньги потратила. Ну уж нет!       - Ну тогда спрячь в дальний угол кухни – с глаз долой…       Поймав себя на мысли, что подслушивает, передёрнула плечами и пошла дальше.       Но это так непохоже на него. Отчитал кухарку, проспал до самого вечера, заниматься с ней пришёл помятый и явно не в кондиции. Заболел что ли? Даже потрогать лоб не даст, но и испарины не было видать, да и дыхание ровное, только вот глаза держал полузакрытыми – будто свет слепит, хотя нынче за окном пасмурно. Очень странно. И как ушёл к себе, так и к ужину не спустился, отослав служанку с посланием, что поработать хочет.       Да, конечно, поработать. Как же.       Есть одной и ловить на себе сочувствующие взгляды слуг, что не решаются с ней заговорить. Одна тарелка, одна чашка, один набор столовых приборов, и она за столом одна. Знала, что сегодняшние тушёные овощи ничем не хуже, чем обычно, но даже с дымящимся паром и засыпанные солью и приправами с горкой они казались ей холодными и пресными. Она ненавидела есть одна и хотела бы выразить громко и в лицо всё недовольство, что ей пренебрегают, не уважают и вообще…но она и переживала. Никогда не видела, чтобы он болел. В расстроенных чувствах, она поковыряла ложкой в блюде, что-то там укусила и залпом выпила кружку уже остывшего чая. Пока служанка убирала со стола, попросила собрать мужу вечерний перекус - отнесет в комнату, ночь длинная, вдруг проголодается…       Вот и горничная ушла, и дом совсем затих.       Слишком крепко сжала, и поднос дрожал. Дверь в его комнату была всегда закрыта и стучать она не смела. И даже сейчас рука замерла, так и не коснувшись костяшкой дерева. Пауза затягивалась и напряжение нарастало.       - Оставь поднос у двери и уходи, - его голос, так внезапно и так близко, что чуть не выронила поднос из рук.       - Может всё-таки дашь внести? – собралась и выпалила на одном дыхании.       - Нет.       Из-под двери веяло лютым холодом, а голос плохо скрывал раздражение.       - Прости, просто ты сегодня сам не свой. Я беспокоюсь. С тобой всё в порядке? – но поднос всё же поставила.       - Вполне. А теперь, прошу, оставь меня одного, - сказал, как отрезал.