The Division Of Gravity

В их новой квартире стены меняли цвет уже третий раз, потому что Тэхёну в последнее время быстро надоедают оттенки их спальни. И это уже вторая их квартира за три года отношений. — Три года это неплохой срок, — сказал как-то Юнги. Хотя сам Чонгук считал иначе. Они с Тэхёном были знакомы немного — столько, наверное, чтобы хватило бы понять друг друга, притереться, выучить, но не срастись кожей. Прошло ведь всего три сезона: от одной странной взбалмышной весны, когда они не могли расстаться ни на секунду, до другой, когда всё цвело и набирало обороты, и до третьей — промозглой, ржавой и серой, как старый водопровод. Всё тогда, напоследок, раздражало своей серостью: дороги, деревья, стены домов, даже набережная, где они когда-то прогуливались, забываясь за разговорами о литературе и вкусах японских шоколадок, которые Чон искал по всей Осаке, лишь бы Тэхён скорее поправился. Чонгук вспомнил об этом неожиданно, глядя на банку ярко жёлтой краски. Она напомнила ему их вторую, прожитую вместе, весну. Такая же сочная и насыщенная, не то что сейчас. Когда даже трава не пыталась тянуться к солнцу, она, прибитая дождем и грязью, забивалась по щелям в тротуарах и так же медленно, словно каждая травинка была червём, полураздавленная прохожими на узких дорожках, сползала в канализацию через сливные дыры. Если бы погода могла отражать чувства Чонгука, то именно эта весна стала прототипом их с Тэхёном отношений. Ему было грустно видеть его в те дни. С тяжелым сердцем он приходил к неутешительным выводам. Оказывается, за тридцать пять месяцев можно было выучить и проглотить всю историю о чужом сердце — настолько маленькой и беззащитной она выходила. И оказывается, если не беречь себя, можно было случайно впутаться в нее своими загребущими жаждущими прикосновений пальцами и не выбраться. Что он, конечно же, и сделал, как только представилась возможность: влез без спросу, поковырялся и, в конце концов, застрял. Да, именно так он чувствовал себя в последнее время — намертво застрявшем в сердце Ким Тэхёна. Не то чтобы ему снова стало скучно… О нет. Что-что, а скучно с ним не было ни дня. Просто Чон потерял что-то важное, и сейчас пытался бросить все силы на то, чтобы вспомнить что именно тогда было, чего нет сейчас. — Стабильность, — говорил Хосок. — это вещь сложная и иногда губительная. Но похвастаться стабильностью в их отношениях Чонгук не мог. Это же касалось абсолютно всего, начиная от взаимоотношений, заканчивая местом обитания. Они, первое время, всегда встречались в общественных местах. А иногда Гук оставался у него на ночь, на съемной. И он хотел бы выстроить какое-то особенное первоклассное расписание для подобных встреч, но, Господи, что они только ни делали: спорили о современных фильмах, обсуждали философию или покуривали, рассевшись на пороге крошечного незастекленного балкона, где обычно у Тэхёна хранились засушенные гортензии, что когда-то садила прошлая хозяйка квартиры, дабы украсить безжизненные изогнутые решетки. Но Тэ не из тех, кто мог следить за цветами, поэтому, однажды Гук просто выкинул горшки с вялыми скукожившимися бутонами. Киму не нравилось находится в этом месте дольше, чем того хотелось Чонгуку, он буквально ненавидел, когда младший уходил домой или на работу. Спустя месяц, Чон купил новые горшки с цветами в их новую первую квартиру. Там же, на полу, Гук часто лежал на его жестких, обтянутых серыми брюками коленях и слушал, как он, перебирая его волосы, говорил о том, что душу можно записать на кассету. А после приводил в пример каких-то давно умерших музыкантов, долго-долго болтая о них. А иногда он мог часами говорить и о самом Гуке. — У тебя пальцы холодные, как две плашки льда со склона самого высокого ледника в мире. И никто их не согреет — нет такого человека, — вздыхал Тэ, разбалтывая по стакану апероль, — который бы захотел пожертвовать своим внутренним огнем, ведь ты сам того не хочешь. А когда очередные горшки с мёртвыми гортензиями оказались в мусорке, стало совсем по-другому. Сменилась квартира. Цветов, правда, там больше не было. Туда вообще с трудом помещалось что-то ещё, кроме стандартного набора мебели. Квартирка была крошечной, но Тэхёну нравилось. Впервые, возможно. А Гук, если бы Тэхён обладал чувством постоянства и стабильности, мог бы с лёгкостью вспомнить какого цвета была их спальня в последний раз. Но сейчас он упрямо пялился на банку с жёлтой краской и пытался понять, что он потерял. Пока его телефон не напомнил о встрече с Кимом в их привычном месте. — Мир такой размазанный, когда не спишь больше 27 часов, — думал Чонгук, едва ли улавливая разницу между тем или иным поворотом. Он тащится по улице, но не сам двигая тело, а словно его волокут воздушные массы. Ветер этой весной безбожно холодный и его руки мерзко дрожат, но их он тоже смутно ощущал в тот момент. Всё вокруг было таким густым, как кисель. А он в нём плывёт, по всей улице, по каждому фонарю, пока не вздёрнет голову, чтобы не отрубиться прямо в процессе дерганного шага. Он прилетел с Лондона 5 часов назад. Был частью неба, стал частью города. От резкого перехода клонило в сон ещё больше. «Их место» — здесь, в заведении на центральной улице, где обычно проходили завтраки, на выходных собиралась огромная толпа народа: много отдыхающих туристов, кофеиновых наркоманов и состоятельных пенсионеров, привыкших получать свою порцию клубничных вафлей, но куда больше было бегающих детей. Не удивительно, что Гук уставал вслушиваться в то, о чём говорил Тэ, и начинал витать в облаках, поглядывая на разодетых людей за окном. Тогда же суть разговора растекалась, размазываясь по стенам, словно раздутый перченый желток от неаккуратного движения его вилки. Так много жёлтого он не встречал уже очень давно. — Чонгук! — выдёргивает его из размышлений Тэ и хмурится, глядя в глаза. — Да, я слушаю. Просто устал с поездки, — пытается объяснить он. — Вообще, мне просто хочется поговорить, по сути тут нет какого-то явного вопроса или занимательного рассказа, — жмёт плечами Ким, — на самом деле я немного скучаю по тебе. — Ты же знаешь, я работаю, и это… — Порой мне очень хочется сблизиться с тобой, но я понимаю, что, возможно, кажусь для тебя глупым, или ребенком, или, чёрт возьми, тем, с которым даже при желании не выйдет долгого общения. Это ведь как невзаимная любовь. Вот только три года уже прошло, а я до сих пор тебя не знаю. — Думаю, ты знаешь достаточно. Они возвращаются домой к обеду. Преимущественно, молча. Только когда Ентана забирают от соседки, Тэхён что-то говорит о каком-то празднике, но Чонгука едва ли хватает на «насыпать корм для Тани» и дойти до кровати, чтобы провалится в сон и провести в параллельном мире около десяти часов, пока телефон снова не разбудит его звонком. — Да, да, конечно, — Чон тратит на разговор больше двадцати минут, пока Тэхён сидит к нему спиной на диване и смотрит какой-то старый диснеевский мультфильм. — Я обязательно буду! Завтра. Конечно. Тэхён уходит из комнаты и исчезает на добрых полчаса. А когда возвращается, то Чонгуку и самому хочется исчезнуть. — Мне нужно в Лондон. Намечается что-то очень большое, понимаешь, — Чон бегает по их спальни и пытается понять куда затерялся его рюкзак с объективами. — Ты же только приехал, — хрипит куда-то в спину Тэхён. — Ты же обещал, что никуда не уедешь! — Блин, не начинай. Это действительно важно. — А я уже не вхожу в категорию важного для тебя? — Да я делаю всё это для тебя, ты сейчас серьёзно? Блять, — срывается Гук. Это не первая их ссора. Вообще-то, ему кажется, что они не выполнили их норму. И ему хочется, чтобы в этот раз они ссорились сильнее, чтобы потом не возвращаться обратно в это дерьмо. — Нет, ты делаешь это для себя. — Я вернусь через два дня, чего ты психуешь? Нахуя эти истерики? — Потому что Юнги и Хосок ждут нас, у твоего лучшего друга день рождения, блять, да у нас годовщина! Но тебе плевать, да? — Я успею вернуться вовремя… И они кричат друг на друга час, два, может больше. Пока у Тэ не сдают нервы, а у Чонгука голос. Ким тогда бросил в него рюкзак с наполнением стоимостью в целое состояние и ушёл спать. Младший же бережно осмотрел каждую линзу, и проклиная парня, и заночевал на диване, а утром, пока хён ещё спал, поскорее сбежал на два дня в Лондон. Его работа оставалась спасательным кругом ни смотря ни на что. Единственное, что развивалось в жизни Гука была его карьера. И пусть всё началось с того тайного фото, сделанного на берегу почти две весны назад, пока его уже-парень наблюдал за рассветом. С того момента, Чона заметили. Он стал незаменим на всех праздниках, во всех странах, а чуть позже он всё-таки открыл свой «Golden Closet Film» для всего мира. Да, пусть, всё началось с Тэхёна, но он не хотел бы, чтобы всё им и закончилось. Явно не сейчас. Он бежал от ссор, чтобы через два дня вернутся и сказать, что с этого момента всё наладится. Однако, он ошибся, и всё стало хуже.

***

— Привет, — тяжелый выдох, — слушай, уже поздно, я только вернулся, рейс задержали и ещё устал дико. — Ты не приедешь? — Прости, Тэхён-ни. Возвращайся скорее, у меня есть хорошие новости. — Ты обещал, что успеешь. Блять. — Тэхён шумно выдыхает и Чонгуку кажется, что хён сейчас плачет. Но верится ему в это с трудом. — А знаешь, я знал, что так будет. Звонок обрывается. Чон даже не пытается перезвонить. Идёт в душ, смывает с себя несколько часов жизни, злость и напряжение, а после падает в постель и отключается на несколько минут. Ему снится самолёт, в котором он летел в Лондон, тот самый, где уснуть просто невозможно, поэтому и сам сон продлился не долго. Оставалось только подождать, когда домой вернётся Тэ. У Чонгука дрожат руки. Он волнуется, проверяя время на часах, где неоновые цифры показывают 23:00. Он крутит в руках коробочку с кольцом, купленную в первой попавшейся ювелирке Лондона, а после откладывает его в сторону и закуривает сигарету. Когда на часах загорается полночь, коробочка с кольцом летит в ящик его рабочего стола, потому что Чонгук репетирует их будущую ссору. А на моментах, когда ему будто бы нечего сказать, он смотрит на количество пропущенных Тэхёном звонков от него, и слова, как по волшебству, снова появляются в обвинительной речи. В два часа ночи Тэхён ковыряет ключом замочную скважину и втекает в комнату, смешно шатаясь, проходит короткую дистанцию, забывая раздеться. — Ты зря не поехал, — его язык едва ли успевает за ходом его же мыслей, а Чонгук чувствует как гнев закипает внутри от одного вида парня. — Юнги обещал не обижаться. О себе подобного сказать не смогу. — Два часа ночи. — Оу, да? — Тэ падает на кровать, когда теряет равновесие, стоя на одной ноге в попытках стащить с другой обувь, и смеётся. — Мне было так хорошо, что я не заметил. — Ты мог позвонить. Мог сказать, что задержишься. Ты мог взять трубку, блять, кто вообще так делает? — Всё нормально, боже… Мог бы просто приехать за мной. Кстати, познакомился бы с Сокджином. Этот парень просто чудо. А ещё он очень круто целуется… — И как оно? Ну, целоваться с ним? Или вы сразу потрахались? В комнате резко становится холодно. И жутко тихо. Ким лежит на спине в пальто на их кровати и смотрит несколько секунд в потолок. Затем медленно поднимается на локтях и внимательно смотрит в глаза Чонгуку. — Ничего не было, — он смотрит на него не отрываясь, и почти плачет, а Гук пару раз моргает, словно пытается убедиться, что ему эти слёзы только кажутся. — И что меня должно переубедить? Давай сопоставим факты. Юнги сказал, что ты уехал от них в десять. Сейчас два часа ночи. Ты бухой и тебе «было так хорошо». Какой-то мужик круто целуется и ты хорошо это знаешь, — Гук рычит, пока Тэхён пытается сделать попытку оправдать себя, однако младший не может остановиться. — И самое главное, ты ведь просто такой, да? — Какой? — Ну, в нашу первую встречу ты сразу предложил мне… — Ничего не было, Чонгук. — кричит Тэ. — Если хочешь знать, то с нами был Хосок, бухой я из-за тебя, а у Джина есть парень, который его любит, блять. А вообще, спасибо большое за откровение, Гук-ки. Никогда бы не думал, что ты считаешь меня… — Ну, прости, — и снова этот тяжёлый выдох, словно у младшего это происходит неосознанно, как плохая привычка, — я переборщил. Что… Что ты делаешь? — С меня хватит. Я ухожу, — он снова обувается, зовёт Ентана, вытирая лицо рукавом пальто, бежит к двери. — Да, блин, стой. Давай это обсудим? Тэхён. Тэ! Ким забирает Тани. Хлопает дверью. Оставляет Чонгука наедине с его злостью и усталостью. И просто исчезает на несколько недель из жизни Чонгука.

***

Мин смотрит с осторожностью, не задаёт вопросы и не пытается лезть в душу, просто ждёт чего-то, пока Хосок мечется по их квартире, задерживаясь у шкафа, чтобы перебрать там вещи. — Я хотел найти его и поговорить. Я, да, ладно, я был не прав и мне жаль. — Гукки, — тяжело выдыхает Юнги, трёт устало висок правой рукой и прикрывает глаза. — Нет, я заходил к нему на работу, там сказали, что он уволился ещё неделю назад. Был в нашем баре, но знакомые его не видели. У вас его тоже нет. Он исчез. Я просто хочу знать, что с ним всё в порядке. Хоби, Хосок, блин, — парень хватается за край рубашки Чона, чтобы тот остановился хоть на секунду и обратил на него внимание. — Чонгук-ки, — снова повторяет Юнги, словно заевшая пластинка, и Хосок вымученно стонет. — Да что, блин, происходит? Это он попросил вас, да? Хоби, пожалуйста, я не стану его искать, если он этого не хочет, но мне нужно знать, что с ним всё в порядке! — Гук, он в порядке, доволен? — Мин устало опускается на диван, и выжидающе смотрит на партнёра. — Здорово. Замечательно. Это всё, что я хотел услышать. А где он? То, есть, ну, как живёт? Нормально? Снял квартиру? — макнэ не выдерживает и минуты. Вспыхивает как спичка и почему-то бежит к Чону с этими своими вопросами и тот наконец не выдерживает. — Скажи ему, ну! — впервые Хосок кричит на Юнги при ком-то, при Чонгуке, и это немного пугает младшего. — Это ненормально, он должен знать. — Это не наше дело. — Так. Я ничего не понимаю, — парень вертит головой, бросая взгляды то на одного хёна, то на другого. А после останавливается на Хосоке, потому что игнорировать его открытую злость, смешанную с сочувствием просто невозможно, а ещё то, как он лезет в шкаф с нотными тетрадями Мина и перерывает его вверх дном. — На, смотри. — Хос… — он вскакивает с дивана слишком поздно, чтобы успеть перехватить тот самый листик. — Не нужно было.

«Ким Тэхён пожелал избавиться от воспоминаний о Чон Чонгуке.»

— Предлагаешь вечно врать ему? Это бред. Всё это, — он чертит рукой круг, обозначивая данную ситуацию. — Он должен был знать. Чонгук смотрит на золотую надпись с отупением и явным неприятием. Долго так зависает, под звуки ругающихся парней. Внутри словно вычистили всё. И это глупое «как это?» застряёт в глотке. Ему хреново. И если первую неделю он тупо злится — на соседа, что сверлит в час дня дыру в стене, на голубя, что чуть не влетел в его окно, на начальство, когда клиент язвит, на слишком хорошую погоду и слишком плохую музыку в сраном фильме. Потом, со временем, он просто перестал думать об этом. Подумаешь, это же его Тэхён. А потом его хреново переросло в очень хреново. Фотографии, которые они когда вместе делали на палароид Тэхёна и вывешивали их на стену, лёгким движением руки, летят на пол. Чонгук кричит на голые стены, топчет снимки, и оставляет мятые клочки бумаги на полу. Он не выходит на улицу, а если и выходит то только за бухлом в соседний магазин. Возвращается обратно и заливается дёшевым пойлом примерно до середины дня. К нему заходит Юнги. Хён долго морщится и плюётся, рассматривая обстановку квартиры младшего. — Это очень хреново, парень. Чонгук плачет как ребёнок, навзрыд, уткнувшись в шею хёна, пока тот пытается его успокоить. — Ну не умер же он в конце концов. Это пройдёт. Все ссорятся. Нужно двигаться дальше. — Вы с Хосоком не ссоритесь никогда. — Неправда. — Нет, правда. — Редко, но бывает. — Но это ты и Хосок. Он замечательный. Ты замечательный. Вокруг Юнги сгущаются тени. Чонгук напрягается всем телом, ему кажется, что комната превратилась в живой организм, с тех пор как Тэхён уехал. Кажется, он забыл заплатить за освещение, потому что раньше этим занимался Тэ, и сейчас энергия постепенно покидала его жилище. А может быть перебои были всегда, просто он забыл об этом, постоянно пребывая в разъездах. — Мы часто ругаемся, Гук-ки, — хён выдыхает, и говорит это спустя какое-то время молчания, а сумрак в комнате почти физически давит на младшего. — Но он понимает меня, понимает и мирится с моими проблемами, потому что я мирюсь с его. У нас есть баланс. В комнате мигает лампа. Чонгук сглатывает накопившуюся слюну, и сумрак понемногу рассеивается, постепенно возвращается тепло света. К тому моменту, когда Юнги уезжает, за окном стоит ночь. Чонгук раскрывает окна и запускает холодный воздух в комнату, будто бы тот смог рассеять тьму вокруг него. В какой-то момент послышался лай собак, и Чон начал звать Ентана. Тогда и осознал, что нужно снова напиться, потому что это поможет не сойти с ума окончательно, ведь в случае чего всегда можно скинуть вину на алкоголь. Он ставит пластинку, ту самую, которую Тэ когда-то купил в их вторую встречу, в магазине. «Funnel of love» повторялась за ночь снова и снова, пока уровень жидкости в бутылке не достиг дна. Чона знобит где-то под утро. Пластинка останавливается, и в комнате становится тихо, отчего моментально начинает болеть голова и глаза. Чонгук подходит к зеркалу и пристально рассматривает своё отражение. Он чувствовал, как начинал заболевать. Но окна закрывать не хотелось. Ему мерещится, что помимо него в доме есть кто-то ещё. Тэхён смотрел на него, куда-то в спину, пока Гук рассматривал его отражение в зеркале. На его волосы, цвета вымывшегося красного, на кожу шеи — тусклое серебро, на губы, перепачканые: вниз, по одному из уголков — то есть определенно по левому, стекает кровавый апероль. Весь он тонул в цветах подсветки их тусклого до невозможного торшера, из-под матового стекла. Чон моргает, у него сильно болят глаза, а на дне стакана ни единого алкогольного спасателя, ни капли алкоголя, даже следа от игривой радости, смеха, там только пустота, остатки душевного тления. И только отражение хёна в зеркале, что нашептывало на ушко одни лишь гадости: «ты такой жалкий, такой жалкий и слабый человек». Всё теперь без него говорило его голосом. Утром Юнги находит Чонгука в отключке на диване, а Хосок бежит в аптеку, потому что у младшего температура под сорок, и кажется что тот вот-вот загорится. Мин поит его горячим, противным на вкус, разведённым порошком, а Хосок обнимает и за что-то ругает первого. — Я не могу так, — Чонгук чувствует как Хосок осторожно гладит его по спине и смотрит с явным сожалением. — Не могу уснуть без него, не могу думать о чём-то другом. В квартире полно его фотографий, тут всё напоминает о нём. Эти жёлтые стены, эти пластинки с музыкой. Я устал Хоби. Я сдаюсь. — Давно пора, — мурчит где-то рядом Юнги, за что получает укоризненный взгляд от Хосока. — Гук, это вообще не выход. Ты уверен? — Да. Пожалуйста. Мне нужен номер этого Сокджина. Я хочу избавиться от этого чувства раз и навсегда. Он получает адрес главного офиса компании, где работает Ким Сокджин. Едет туда в сопровождении Хосока, конечно же. Тот же их и знакомит. Парень с широкими плечами и невероятно красивой улыбкой, встречает Чонгука на входе, объясняя, что для начала ему нужно заполнить кое-какие бумаги. — Я тут всего лишь секретарь и такие процедуры у нас в порядке вещей. Потом всё расскажу подробнее. — Например, как с моим парнем целовался? — рычит Гук, и Ким немного краснеет, когда в комнату заходит его начальник. — И кто тут с кем целовался? — Намджун, как было написано на бейдже его халата, был тем самым врачом. — Ну, я тогда перебрал, и, наверное, рассказал о том инциденте с нашим поцелуем, парочке человек… — Парочке? — вмешивается Хосок. — Ты кричал об этом буквально всем на каждом шагу. Тут весь район знает тебя как тот-парень-который-хорошо-целуется. Первым нарушает неловкую тишину Чонгук. Говорит что-то, по типу давайте приступим, и Намджун забирает его к себе в кабинет, где объясняет все тонкости их работы. — Я не вправе отговаривать Вас, но должен предупредить. Это сложный процесс, восстановлению утраченные воспоминания не подлежат. Вы прожили целую жизнь вместе. Это опыт. — Я этого хочу, — говорит напоследок Чонгук и ставит последнюю подпись на последнем листе. — Я хочу удалить воспоминания о Ким Тэхёне, чёрт бы его…