Скажи мне правду

Как поют в Ливерпуле, ты никогда не будешь один. Любая девушка, любой парень из неполной семьи, Любой беспризорник в зоне боевых действий, Потерявшие свой кров и вынужденные бродяжничать. Но они все равно находили теплые слова, Храня надежду, как краеугольный камень. Из этих даров мы должны вырасти. Я отказываюсь плеваться в них болезненными стихами, Словно давая кортизон* в попытке остановить рост опухоли ненависти. Я по-прежнему вижу боль у заточенных в темницах. По-прежнему нужны перемены и восстания… Используя мозг, мы должны двигаться В правильном направлении, в правильной последовательности. A Broken Silence — Hope

      В детстве вечернее время заставляло меня лишний раз волноваться по одной причине. Помню: с возмущением глядел на бледный диск луны при ещё синем небе, будто говоря ей: «Эй, ты заблудилась? Что ты здесь делаешь? Сейчас не твоё время! Неужели не видишь? Солнце ещё не до конца зашло! А, значит, до ночи есть пару часов». Я был зол на луну в свои пять лет. И вовсе не за её непунктуальность. Злился, потому что понимал: скоро ночь. А я, маленький, боялся ночи. Хотя это было нелогично. Когда было время господствовать солнцу, рано просыпался, работал на огороде, обливаясь потом и мучаясь жаждой. Ночью же тело должно отдыхать и можно расслабиться. Но у меня не получалось. Было страшно засыпать, потому что кошмары не давали мне покоя. Мои родители, чудом уцелевшие, нашли меня и забрали у бабушки, заставляя жить с ними: впроголодь, почти на полу, живя в страхе перед их пьющими орущими друзьями. Я просыпался с криком и резким не пропадающим ощущением, что об меня тушат окурки. Бабушку не винил, что она упоминает о родителях на ночь глядя своему маленькому внуку. Эти сны давали мне понять, что могло быть гораздо хуже. К слову, кошмары больше не возвращались, когда мне показали на бедном кладбище заросшие могилы родителей.       Смотря на луну и солнце в свои школьные годы, мне было грустно. Они как будто играли в догонялки. Ведь только в сумеречное время могли одновременно показаться на небосводе вместе, но всё же так далеко друг от друга. Да, я был тем ещё романтиком. Мой первый поцелуй как раз случился в это время.       В полной мере насладившись умиротворением, которое подарили мне рыбки, выхожу из серого здания зоопарка. На бледно-голубом небе уже виднелось блюдце, всеми называемое луной. С другого края неба — заходящее оранжевое солнце. Во мне вновь проснулась та романтическая грусть, что была со мной в школе. Но всё никак не удалось сложить в своей голове: когда же я успел? Когда успел влюбиться? То, что это не может быть лишь одним интересом и любопытством, убедился в тот момент. Сначала меня сжигала ревность, а потом отчаяние и чувство безнадёжности от своих чувств. Призрачные шансы растворились, будто были первым снегом в ноябре. И даже будь я конченым эгоистом и мерзавцем, мне бы всё равно не хватило бы смелости и наглости появиться в его жизни в качестве какого-то большего, чем его ученик. Хотя на что я рассчитывал? Что ж, мне привычно быть не у дел. Только вот в душе всё равно закипало чувство гнева и первобытной злости.       Нужно было успокоиться, сесть и подумать. Однако ноги не слушались меня, я шёл навстречу толпе и шумящему городу. Как можно сидеть и смотреть в одну точку, когда твоё сердце стучит, словно у бешеного загнанного зверя? Но сбежать от себя не выйдет, как бы далеко твои ноги ни неслись вперед. Я сам себе надоел. Меня тошнило от себя. Я бы очень хотел вытрясти из своего бренного тела все внутренности, спрятавшиеся так надёжно за кожей, выбить их, как старый ковер от пыли, и засунуть чистые, обновлённые — обратно. Мне позарез сейчас нужна была моя музыка, именно поэтому я, как только мог быстрее добрался на автобусе до студии. Всю дорогу молился, чтобы она в субботу была пустой. Ну, серьезно, ребята? У вас что, личной жизни нет? Дёргаю незапертую дверь. Супер. И всё-таки ваша жизнь не будет дерьмовее моей.       Заходя внутрь, слышу красивый звук гитары. Как же я забыл, что этот новый гитарист теперь здесь постоянно тусуется? Поворачивать обратно, когда твоя песочница занята, было бы смешно. Смело захожу в помещение, ловя невероятное удовольствие от звучащей мелодии. Она была простой, всего три аккорда, зацикленные друг на друге. Но много ли надо сердцу? Лёша ловко справлялся со струнами, легко зажимал нужные. Вспомнились мои уроки игры на этом инструменте в виде груши. Многие, конечно, сравнивают гитару с женской фигурой. Её выступ всем казался похожим на талию, но она есть не только у девушек. Катарсис вечно завидовала моей фигуре, отмечая именно талию. Мелодия затихла — юноша обратил на меня внимание. — Привет, пришёл сыграть? — его голос был спокойным, только глаза выдавали некое смущение. — А ты тут пироги печёшь? У нас тут кулинарный клуб? Естественно, я пришёл сыграть и надеялся, если честно, на более интимную обстановку. В сопровождении сейчас не нуждаюсь.       Лёша, начиная пальцами перебирать струны, посмотрел на меня с пониманием. Только вот откуда тебе знать, выскочка, что именно меня тревожит? На Битву экстрасенсов запишись, телепат хренов. Ненавижу. Только вот что именно, я так и не мог понять. — Ты злишься. — Да ладно, Шерлок. Свали по-хорошему, а? — Может, сыграем вместе? Тебе полегчает, обещаю, — хмыкаю. Это вряд ли.       Этот новенький меня с первого дня взбесил. Что только Миша в нём нашёл, кроме смазливого личика? Но как только услышал его игру: сразу понял. Я ему не ровня. В глубине души завидую, мне хотелось бы играть на таком же уровне. В такие моменты я вспоминал себя: мальчика двенадцати лет, влюблённого в этот инструмент, мальчика, которому не дано научиться исполнять такие красивые и волшебные мелодии. Мне оставалось, как какому-то отбросу и отщепенцу, тупо отбивать ритм, создавать шум, чтобы на этом фоне такие инструменты, как гитара или пианино, выигрышней смотрелись. Мне суждено быть на вторых ролях. Я лишь фон для других, второстепенный герой в собственной жизни. Когда это произошло? А, может, я всегда был такой инфузорией? Видя, в каком ступоре и размышлениях нахожусь, Лёша продолжил: — Трек называется «Надежда», могу скинуть тебе в личку. В песне озвучиваются очень злободневные темы, — вижу, он хочет добавить что-то ещё. Зачем ему уговаривать меня?       Устало вздыхая, сажусь на своё место, самое дальнее позади. Хотелось с кем-то поговорить, чтобы меня поняли, поддержали в любом проявлении твоих эмоций и чувств, а не винили в них же. Смотрю на Лёшу. Он выглядел встревоженным, осматривал меня, будто лечащий врач. — Ты когда-нибудь чувствовал, что всё, что с тобой происходит, не имеет никакого отношения к тебе? — Лёша долго не думал. — Да, бывало. Обычно это связано со стрессовыми ситуациями, которые я не могу контролировать, — печаль на мгновение показалась в его карамельных глазах, но он собрался и продолжил: — Но, знаешь, главное осознать, что это абсолютно нормально. Нельзя держать в руках всё: ни себя, ни саму жизнь. Она похожа на песок в твоей ладони: всё равно будет что-то просыпаться сквозь пальцы.       Я задумался. Немного, но мне полегчало. Душевное отчаяние стало потихоньку растворяться, лишь сердце выдавало тупую еле заметную боль. В кои-то веки решаюсь изменить свой подход, плыть по течению и отпустить себя, проживая свои годы без сожалений. Того тихого мальчика, который сидит на последней парте, боясь поднять руку, я не знаю. Больше не знаю. Того отброса, который пользовался людьми в угоду себе, я больше не понимаю и стыжусь его. Впервые мне захотелось быть честным. — Ладно, давай сыграем, скинешь ноты? — Лёша, ничего не говоря, видимо, не считая нужным сотрясать понапрасну воздух, достал телефон.       Через минуту пришло нужное мне уведомление. Мелодия оказалась построена на контрасте: барабаны просто разрывались в своём быстром темпе, а гитара поддерживает лишь одну лирическую сторону. Правда, сначала не заметил, что их изначально две. Вторая бас-гитара с припева врывается с тех же аккордов, но позже добавляет шуму. Я влюбился в эти три аккорда, они были просты, но не заезжены. — Так я не понял, ты будешь на акустике или басе? — На обеих. Акустика лишь в начале. Можно вообще без неё, но она даёт такое лёгкое, но в то же время болезненное начало: не хочу отказываться, — киваю, крепко сжимая палочки, слушая дивное начало красивой мелодии.       Лёша подготовил рядом вторую гитару, и быстро сменил её, когда первой подошло время к концу, в это же время вступил в игру я. Мне почему-то не обязательно было знать, о чём эта песня, я догадывался и так. Несмотря на спокойное начало, она была о злости, о непринятии ситуации, возможно, в мире, возможно, в себе или в окружающих. Палочки быстро перемещались в моих руках по верхним тарелкам и барабанах, задавая очень быстрый ритм. Но не я один создавал нужный шум. Оказалось, у гитары была еще сложнее задача. Не отвлекаясь от своего инструмента, с неким вдохновением слежу за музыкой, которая льется из рук Лёши. Лица его мне не видно, да и некогда разглядывать было, но мне кажется, в момент игры оно изменялось, потому что невозможно играть вот так абсолютно с пустым выражением лица, какое у него бывало обычно. Он играл так страстно, будто внутри переживая яркий всплеск эмоций, который волшебным образом напрямую передаётся его гитаре. Без преувеличения, я всегда музыку считал магией.       Одновременная пауза. Одновременно продолжаем набирать бит. Все мысли вылетели из головы, я творил музыку и ею же наслаждался. Ни с чем несравнимое чувство. Это лучше, чем секс. А кто не согласен, тот просто не пробовал играть так, чтобы до умопомрачения забыть всё. Чувствовал, что ярость во мне и злость, как мячик в бадминтоне, перебрасывается с моего поля на поле гитариста. Мы оба отчего-то злились, и эти неконтролируемые эмоции наконец нашли выход. Очередная пауза, но она конечная. Мелодия прошла через нас, оставляя неизгладимый отпечаток на нашем полотне души. Ещё не скоро мы об этом забудем.       Капли пота катились с моего лба по щеке. Тяжело дыша, мы, наконец, посмотрели друг на друга. На его лице замечаю лёгкую усталую улыбку. Слова были не нужны, но я решил ему кое-что сказать: — А я ведь завидовал тебе, даже немного ненавидел, — Лёша смутился, явно не понимая. — У меня нет ничего, чему можно завидовать. — Лёша, открой глаза. Ты играешь, как Бог, а кто-то об этом лишь мечтает, не имея никаких способностей к этому. Я раньше так обожал гитару, — горькая улыбка показалась, как радуга после дождя, даря обновление и свежесть. Воспоминания больше не наносили никакой боли. — Но, как видишь, лишь барабаны мне по силам.       Гитарист долго молчал, не зная как ответить на такое признание, но я и не ждал. Открываю свои чувства — становится легче дышать. Поднимаюсь со своего места, не желая больше находиться здесь больше, чем положено. Обстановка была смущающая. — Погоди, — остановил меня на полпути к выходу. — Спасибо, теперь я по-другому смотрю на ситуацию. Буду больше ценить то, что у меня уже есть, — он снова улыбнулся, и пусть его улыбка не была заразительной как у Миши, мне захотелось улыбнуться тоже.       Далее Лёша сделал нечто удивительное для музыканта. Он достал свои наушники из рюкзака, с которыми никогда не расставался, и протянул мне, как трубку мира. От этого жеста в носу защипало. Его доброта изумила. Я ведь только признался, что завидовал ему и ненавидел. Хотя после такой игры, вряд ли люди будут снова становиться врагами. Вот бы всегда было так просто. Взять в руки любой понравившийся инструмент, вместе выплескать боль, обнажая свои страхи, злость, ярость и обновлёнными двигаться дальше. Может когда-нибудь окружающие нас люди смогут научиться понимать друг друга без музыки? Хотя вряд ли у кого-то есть способность сродни притягательной магнитной силе Наруто. Без музыки, и искусства в целом, никак не получится.       С благодарностью киваю ему, в уголках глаз собирается немного влаги, в носу стало легче. За долгое время, наконец, получил наушники, старые мои уже давно в мусорке валяются, а новые всё жадничал купить. Сейчас я не мог уйти просто так, ничего не сказав ему ободряющего: — Знаешь, Миша — лучший человек, кого я знаю. Он быстро отходит и скоро вернётся, уж поверь мне. Только вот, — подхожу чуть ближе к нему, — не обижай его больше, — новичку ничего не оставалось, как кивнуть.       Темнеть на улице начинает всё раньше и раньше, поэтому, когда я вышел из студии при свете фонарей, немного морозного воздуха и уже не пугающей луны, ничуть не удивился. При такой освежающей погоде грех не пройтись, особенно, когда в твоей душе нечто необъяснимое переворачивается с ног на голову. Включив ту самую песню, которую мы исполняли, поистине удивлюсь. исполнитель читал рэп. Английский знаю очень хорошо, поэтому без труда понимаю, в чем суть. Я не ошибся тогда в начале, когда предположил, что песня, несмотря на свою лиричную музыкальную сторону, хоть и грубую ближе к середине, о злости в душе. Но текст дал мне еще больше ответов. Как и значится в её названии, она о надежде всё исправить, о надежде в будущее. А главное: дарит успокоение.       Что ж, обдумывать мне предстояло многое, а это делать как нельзя лучше на прогулке с подходящей песней на повторе в ушах. Хотелось наплевать на всё и расслабиться. Твёрдо решив с понедельника, как и многие люди, желающие начать новую жизнь именно с этого дня недели, изменить своё отношение и поведение в универе и за пределами его стен. Больше не вижу смысла закапывать себя заживо, закрываясь тем самым от мира вообще.

***

Если юность будет испорчена, то очаг погаснет. Пришло время учиться заново, мобилизоваться. Старые дороги пора забыть. Мы бросим кости на новой игральной доске. Внутренние демоны похожи на призраков, Заставляли быть нас холодными, как лёд. Но теперь дети видят всё. Их надежды живы. A Broken Silence — Hope

      Утром перед выходом мне было страшно. После своего очищения я остался будто без защиты, без моей брони на сердце и в душе. Я снова разволновался так сильно, что заболел живот, а в мыслях были вредоносные планы прогулять сегодня учебный день. Уже в третий раз смотрю в зеркало и успокаиваю себя. Выгляжу вполне ничего: тёмно-синие джинсы, клетчатая любимая рубашка. Соберись, тряпка! Быстрее стал спускаться по лестнице, боясь передумать и просидеть не выходя из комнаты целый день. Мне воскресения хватило! За выходные с университетом ничего не случилось, всё также стоит здание юридического корпуса, не тронутое ни пожаром, ни цунами. Что ж, делать нечего, пора на пары.       Делать первый шаг неимоверно тяжело, а мне ведь только нужно поднять руку и ответить на вопрос преподавателя. Становится тяжело дышать, пульс зашкаливает, сердце стучит где-то в висках, а рука трясётся, то поднимается вверх, то опускается вниз. — Воскресенский, вы знаете ответ? — спрашивает учитель, замечая мои нервные потуги.       Он улыбается, видимо, хочет подбодрить меня. Все студенты поворачиваются и смотрят на меня, кто-то шепчется за моей спиной. Мне перепала колоссальная доля внимания. И внутри что-то расслабляется, ловлю себя на мысли, что мне это нравится. Да, пусть смотрят. Паника отступает, и я встаю со своего места, с важным видом развёрнуто отвечаю. С опозданием замечаю, что уже веду лекцию вместо преподавателя. Пора бы и заткнуться, и сажусь на место. В аудитории очень тихо, сокурсники смотрят так, будто не узнают, а Владлен Петрович, старик, которого очень сложно чем-то удивить, снял свои очки, нервно протёр их своим платочком. И только опыт и богатая практика позволила ему сделать вид, что ничего экстраординарного не случилось, и продолжил свою лекцию с того места, где я остановился.       После такого представления не чувствую больше никакого волнения, лишь повышенный интерес к себе и от учителей, и от сокурсников. Руку стал тянуть каждый раз, отвечая на вопросы. Иногда пропускал, давая возможность блеснуть остальным. Хоть что-то осталось неизменным: не хочу быть выскочкой, считающей себя лучше других. Знания никого не делают лучше. Только поступки. На перемене стали многие подходить ко мне и просто так разговаривать. Каждому отвечаю с дружелюбием. Так как я не выходил практически со своего насиженного тёплого места, вокруг меня стали собираться целые компании. — Что вы думаете на счет Виктора Ивановича? Вроде ничего такой мужик, — хихикнула Алиса. Остальные девчонки, правда, её не поддержали. — Точно, нет, — сказал Дима. — В том году он у меня был научным руководителем. Загонял как лошадь, вечно ему всё не нравится. — А Мария Александровна? Тётка вроде умная, лекции у неё интересные, — и снова толпа не поддержала. — Так она же к оформлению придирается так, что мы как будто не курсовую пишем, а диссертацию, не меньше. — Дима, тебе вообще не угодить, такими темпами будешь у ректора писать. — Почему же, мне бы хотелось с Николаем Викторовичем, — Дима засмущался, когда девчонки открыто засмеялись. — Знаешь, все бы хотели с Николаем Викторовичем, — улыбнулась Даша. — Только я слышала, что у него в этом году, только одно место и то уже занято. — Ну, нет! Кто эта сучка? Я вытрясу имя у секретаря, и ей точно не поздоровиться, — Алиса, как я понял, давно по нему сохнет. Собственно, все девчонки выглядели разочаровавшимися от такой новости.       Звонок прозвенел, толпа заняла свои места в аудитории. Отношения с ними стали намного лучше за эти несколько дней моего «поднимания рук». С опозданием входит преподаватель, с ужасом замечаю, что я морально не подготовился снова увидеть Ника так скоро. Общение с другими ребятами настолько сильно отвлекло меня, что я забыл, какая следующая пара.       Николай Викторович как всегда отлично выглядел в своём дорогом, уже чёрном костюме. Только выглядел немного запыхавшимся, а ведь он не любит, когда кто-то опаздывает, и себе не позволяет. Он посмотрел в журнал, заметил грязную доску и усмехнулся, доставая свой блокнот. — Я так понимаю, сегодня Воскресенский дежурит? Что ж, Алекс, второе замечание тебе, — он взглянул на меня, дожидаясь моего неловкого кивка головой, и начал вести лекцию.       Постарался расслабиться, не дам этому напыщенному пижону сбить себя с толку. Мы идём разными дорогами. Но кажется параллельными. Ведь почему я чувствую к себе дикий магнит с его стороны? Какое же у него было потрясённое лицо, когда сам поднимаю руку, блестяще отвечая на его замудрённые логические и юридические задачи. — У Александра, кажется, отличное настроение, — улыбаясь, обратился он ко всей аудитории. Почти все захихикали, не все привыкли к моему апгрейду. — У нас Саша теперь больше не стесняется выступать на публике, — сказала Алиса, сидящая на первой парте с Дашей.       Ник лишь усмехнулся, продолжая свой разговор о дипломатах и юристах, которые ведут свою войну, в переносном смысле этого слова, с представителями других стран. С какими-то высказываниями я был не согласен, и тогда просто поднимал руку. К слову, Нику не нравилось, что я его постоянно хотел перебить, но мне видно также, что ему было интересно или, по крайней мере, любопытно знать, что на этот счёт думаю я. Спор заходил всё дальше, и мы попросту не замечали: я уже очень долго стою, не смея садиться, отбиваясь от его аргументов; он расстегнул свой пиджак и кинул его на стул, нервно теребя запонки на рукаве рубашки; остальные сидят тихо и лишь смотрят то в одну сторону оппонента, то в другую. Всё это походило на политические дебаты.       Неизвестно, чем бы всё закончилось, кто бы выиграл, но прозвенел звонок, оставляя нахлынувшее напряжение в подвешенном состоянии. Студенты будто очнулись, стали быстро показывать свои тетрадки с куда меньшим написанным, чем обычно, и двигаться к выходу. Снова остаюсь последний, как и хотел. Было интересно, что же на этот раз скажет мне Ник.       Преподаватель, пока я подходил к его месту, уже набросил на себя пиджак, видимо, чтобы выглядеть престижнее и строже, снова закрыл дверь на ключ. Я молчал возле его стола, протягивая тетрадь. Он на неё даже не взглянул и посмотрел мне в глаза. — Знаешь, в прошлый раз ты напомнил моего младшего брата. В этот, — он снова замолчал, будто выбирая выражение, но, так и не найдя его, сказал как есть: — меня. — Вы всегда такой откровенный со своими учениками? — то, что я не показываю свою взволнованность, стоит мне сейчас огромной выдержки. — С людьми, — поправил меня он и продолжил: — Иначе не умею. Не буду ходить вокруг да около: я хочу, чтобы ты, — я задержал дыхание, — был под моим, — телом? Я согласен! — руководством в предстоящей курсовой работе. Хочу с тобой поработать вместе над одним проектом. Что думаешь?       Кажется, впервые надежды на нечто хорошее дали свои плоды. Предчувствие, будто с моего ответа «да» или «нет» всё в жизни может измениться. — А мы не поубиваем друг друга, как сегодня? — с каких пор я стал таким дерзким? Ах, да, с понедельника же. — Постараемся себя сдерживать, — Ник заразительно засмеялся, заставляя хохотать и меня. Кажется, с такого общего смеха и начинает зарождаться дружба.