u
3 июля 2021 г., 22:11
Я сметаю все преграды На своем пути. Укажи же мне дорогу, Как тебя найти? Мы скоро будем одни, Только я и ты. Tokio Hotel — Monsoon
Ник слушал меня очень внимательно. Чем больше я рассказывал о себе, тем больше становился вид его мрачным, а лоб нахмуренным. Он не задавал мне никаких вопросов, лишь следил, чтобы чистые салфетки вовремя возникали в моих руках; старые, намокшие от слёз и соплей выбрасывал, а стакан наполнял вновь чистой водой, заставляя время от времени пить, чтобы моя неожиданно накатившая истерика отступила. Но в эти секунды проявлений заботы мне ещё больше хотелось реветь. Он замечал нечто странное, но как обычно виду не подавал, чем только злил меня. — Хватит! — рукой опрокидываю новый стакан с водой, протянутый мне с таким беспокойством. Он отскочил от ковра и, к счастью, не разбился, но вода выплеснулась на пол. — Хватит молчать! Скажи уже хоть что-нибудь! Что я противен тебе, что таких извращенцев нужно отстреливать или держать в клетке! Что я вообще не должен был рождаться! Звонкая пощёчина была мне ответом. А злые глаза смотрели осуждающе. — Еще раз скажешь такую хуйню, и я уйду. Моя реакция была мне понятной, как и его. Я испугался, очень сильно. Меньше всего хотелось, чтобы он сейчас уходил, не хотелось его разочаровывать. Пощечина меня привела в чувство. Но я всё же не понимал, о чём он думает, слушая мои рассказы о тяжёлом детстве, о том, что чувствую к нему, даже без расчёта на то, что произошло полчаса назад. Увидев мои шокированные и испуганные глаза, он взял мою руку, которая сейчас гладила место удара, в свою. Большим пальцем массировал и рисовал на ней круги, чтобы я успокоился. — Мне очень жаль, Саша. Дёргаюсь как прокаженный. Он сказал моё обычное имя. Я так привык к этому «Алекс». Он выставил между нами границу? Почему? Секунда — и я смотрю в его лицо. В глазах такая всемирная грусть, что тут же хочется дать себе по шее. Ведь именно я испортил ему всё настроение, на весь оставшийся год так точно. Казалось, он больше ничего не скажет. Что ещё тут сказать? Но он продолжает говорить: — Так не должны расти дети. Как ты справился со всем? — в его голосе слышится действительно удивление с толикой восхищения. Ответом стала, словно заученная фраза. — Просто у меня была бабушка. И вот вчера был ровно год, как её больше нет, — слёзы снова непроизвольно полились из глаз. Я остался совсем один. Вообще никого в мои девятнадцать лет. Дальнейшее объятие со стороны Ника стало для меня неожиданностью. Его порыв меня удивил, в его прикосновении была сила меня утешить, во что бы то ни стало. В мужских сильных руках расслабляюсь, снова почувствовал себя маленьким ребенком, тем, за кого всё решают взрослые. Беззаботным. Когда умер близкий родственник, обычно говорят что-то вроде: «Соболезную. Она теперь в лучшем мире». Но он… — Ты вчера играл лучше всех, — прошептал мне на ухо. — Я смотрел только на тебя, создающего магию. Искусство. По моей спине прошиб ток, мурашки как дикие лошади неслись на волю. Озарение пришло в тот же миг: он понял меня. Он меня понимает. — Бабушка бы хотела этого. Она всегда твердила, что за мной великое будущее. Верила всегда в это. Она не хотела, чтобы я понапрасну лил слёзы. Даже из-за неё. — А теперь посмотри, что ты делаешь. Хватит себя жалеть. Ты молодой симпатичный парень, у которого руки и ноги целы, голова на плечах, незаурядный ум. У тебя есть больше, чем у семидесяти процентов населения земного шара. Он прав. Я снова дал слабину. Разомкнув объятия, мы посмотрели друг на друга, но теперь как-то по-новому. Медленно прихожу в себя, но в воздухе была ведомая только нам неловкость. Ник отвёл взгляд в сторону первый, о чем-то размышляя. — Нужно поговорить о том, что случилось. Хорошо, что ты пришёл в себя. — Извини-те. Я обычно не такой плакса, — смущённо улыбаюсь. Нелепо откуда взявшаяся граница, обозначенная между нами, всё ещё висела как гильотина. Он кивнул. Встал с дивана и нервно стал расхаживать по комнате, демонстрируя тем самым, свою упорную мыслительную деятельность. Начал он, как говорится, не в бровь, а в глаз. — Знаешь, я всегда хотел попробовать анальный секс с женой. С бывшей женой. Но она была против, а я не имею в своём характере привычки изменять. В отличие от неё. Но не суть. Тогда она мне говорила про мои латентные гомосексуальные замашки, приплетая сюда ещё и брата. Я отмахивался от этого, а как узнал, что сделали с братом, стал ярым ненавистником такого рода наклонностям. Но сейчас речь больше не про мои сомнения. Я не знаю, как, почему, но… Ты мне стал действительно дорог. А сегодняшний ураган чувств ещё и показал к тебе влечение. Кажется, ты мне нравишься не только как человек, как я думал в начале. Постепенно, очень медленно до меня всё же доходил смысл его слов, но шок был таким сильным, что я попросту открыл рот и смотрел на него, не моргая. Мне сложно было представить, что всё закончилось так. Так хорошо. Он присел на краюшек дивана и закрыл лицо рукой, нервно смеясь. — Боже, брат меня засмеёт. Я тоже влюбился в парня, уму непостижимо. Интересно было наблюдать, как он в своей голове проходит все фазы принятия непростого факта. В душе ликую как ребёнок, который выиграл неделю завтракать, обедать и ужинать одними сладостями. Еле сдерживал себя, чтобы прямо сейчас не прыгать и скакать по студии как умалишенный. Вот доеду до общаги… Соседям посоветую не показываться в комнате максимум месяц. Собственно, они и сами не выдержат моего слишком счастливого вида. Ник вдруг поворачивается ко мне, чему-то не веря. Его карие глаза смотрят мне будто в душу, так проникновенно. Ну что же ты ещё хочешь узнать? Кажется, я рассказал тебе всё-всё-всё. Он переводит взгляд на мои губы: — Я хочу убедиться. Позволь мне поцеловать тебя. Я не успеваю даже кивнуть в ответ. Мы оба синхронно тянемся друг к другу. Губы касаются чужих, но таких уже родных на ощупь. Ник рычит прямо как зверь, грубо впивается, руками поглаживая мои все доступные места. Из положения сидя мы быстро перешли в положение лёжа. Кажется, Ник опрокинул меня для удобства в такую захватническую позу. Меня никто так не целовал! Я сам так никого не целовал, как отвечал ему. Наши языки схлестнулись. Даже не подозревал, что в моём избраннике такая животная страсть. Моего языка ему мало. Вообще себя ведёт, как будто там он у себя дома: проводит своим мокрым языком по моим зубам, щекочет мой язык, делая немыслимые пируэты, хочет всё дальше и дальше добраться до глотки. И вроде это наш уже второй поцелуй, почему же ощущается как тот самый. Неужели с ним всегда будет так? Он приходит в себя неожиданно быстро и спонтанно. Смотрит на меня, тяжело дыша, восстанавливая сбитое дыхание. Садится рядом, отпивая из стакана пару глотков воды. Вид у него был какой-то виноватый и взвинченный. — Я и не думал, что мне настолько понравится. И хуже всего: мне захотелось большего, — я оторопел. Вот значит как? Хуже всего? — Думаешь, секс со мной нечто ужасное? — не мог понять: мне радоваться или обижаться? — Не с тобой, в принципе с мужчиной. Я никогда таким не интересовался. Думал, если начну, залезу в интимную жизнь брата. А представлять, как твоего брата… имеют, не самое приятное в жизни, — он будто выплюнул последние слова. — Да хватит уже говорить о своём брате! Речь о нас! О наших чувствах. И это только наше дело, как проявлять их! — Ты прав. Просто… Теперь мне становится страшно. Как происходил твой первый раз с мужчиной? Хотя нет, не рассказывай, не хочу знать, — Ник выглядел очень усталым и вымотанным. Пришлось принимать непростое решение. — Я думаю, нам нужно, наконец, отдохнуть дома. Можешь идти первый, ты совсем, наверное, не выспался. А я останусь тут и приберусь. — Здравая мысль, нужно всё обдумать наедине. Только… Помогу всё же убраться и завезу тебя в общежитие. Отказы не принимаю. Уборка прошла отчего-то весело. Не было никаких неловкостей или тяжёлых взглядов. Мы бросались друг в друга конфетти, хотя должны были их убирать, брызгали водой в лицо, оправдывая такое действие банальной причиной освежиться, с глупыми шутками носились по студии. Конечно, на это ушло намного больше времени, но наш счастливый вид говорил о другом. Всё отнекиваюсь от желания Ника меня подвезти, хочу хандрить и накручивать себя немедля, теряя последние остатки самообладания. Но Николай Викторович был непреклонен, объясняя тем, что будет сильно волноваться, как же я добрался до дома. В его машине всё также приятно пахло ароматизаторами, запах почему-то действовал на меня расслабляюще. Успокаиваюсь, отсрочивая свои волнения на чуть позже. А может мне вообще переживать не о чем, вдруг Ник примет себя и мы будем вместе? Но что-то мне подсказывало, что не может быть всё так просто. Жизнь еще не до конца меня испытала на прочность. И я мысленно уже начинал готовиться к новой встряске.***
Пытаюсь сделать вдох, Пытаюсь лишь понять, Стена — моих трудов итог, Теперь должна упасть. «Всё я потерял», — изрёк, Кто меня придёт спасать? Black Veil Brides — Lost It All
Прошла неделя. Мир вокруг менялся, но был постоянен в своих изменениях. Все жёлтые листья, наконец, упали, образуя своеобразный ковер, голые деревья смотрелись убого. Милые девушки выставили много фотографий с осенним листопадом в своем инстаграме, наверняка уже ожидая новое природное явление: первый снег. Хмурое небо и утром, и вечером стало давить сильнее на головы студентов и школьников. Люди разделились на два лагеря: те, кто хотят уже лето, и те, кто жаждет Новый год. Если с летом мотив был понятен, то неужели те, другие, не понимали, что год-то новый, но они сами нет. Они идут в Новый год со своими же тараканами и проблемами. И даже самые смелые из них, которые мечтают изменить что-то в своей жизни, постепенно забывают о своем намерении обновления. Такова человеческая природа. Что касается меня? Я был ещё хуже. Посмел подарить себе надежду, которая на данный момент меня медленно убивает, вытягивая из меня все жизненные соки. Мои ожидания о дальнейшем хэппи энде резали по живому сердцу. Каждый день я истекал невидимой кровью. После учёбы приходил в комнату и закрывался на все замки своей ещё оставшейся души. Где-то там, в глубине, я до сих пор не мог поверить в происходящее. Ник делает вид, что меня не существует. Долбанный трус! Маниакальная любовь превращается в такую же ненависть. Мне не хочется его ненавидеть, поэтому каждый день придумываю очередную причину его поведения. В общаге, один в комнате, медленно сходил с ума. Тысячу раз порывался написать ему, позвонить, но чёртова гордость была всегда сильнее. И что-то там внутри подсказывало, что сейчас не мой ход. Если его ответ таков, то… Я совсем потерянный человек. Если вдруг умру, никто даже не узнает первые месяцев три. И только декан забеспокоится, почему лучший студент его университета уже долгое время не показывается на парах. Миша и Лёша улетели на отдых. Они его заслужили — тоже пережили много дерьма в своей жизни. По сути, у меня только они и остались, но когда я узнал, что Миша хочет порвать с музыкой и всей группой в целом. Теперь и эта тонкая ниточка, привязанная к моей линии жизни, стала рваться. — ДА ЧТО ЗА ПИЗДЕЦ? — кричу на всю комнату. Тут же послышался стук по батареям — кто-то орал, чтоб я заткнулся. Ну почему Миша ключи от студии забрал с собой? Спасительные барабаны одновременно были так близко и так далеко. Завтра было занятие по чёртову международному праву, и мне остаётся только гадать, пропустит ли и на этот раз свою пару Николай Викторович, или снова трусливо спрячется за своей заменой. Мысли не идти даже не было. Я просто должен был. Впервые я проспал. Заметил время на телефоне, захлестнула паника. Надел первое попавшееся, что валялось на стуле возле кровати. Пара уже начиналась, поэтому университет встретил меня своей гулкой тишиной и одиночеством. По памяти взбежал на третий этаж, схватился за ручку двери с намерением открыть. Но вовремя опомнился. Надо же постучаться. По звукам, доносящимся с аудитории можно было понять, занятие было в самом разгаре, но вскоре они стихли, когда послышался мой неуверенный стук. Открыл дверь и уже хотел просить прощение за своё опоздание, но рот просто не открывался от шока увиденного. Какого черта он сейчас делает здесь? Международное право — предпоследняя лекция. Кажется, Ник понял моё замешательство и хотел побыстрее всё объяснить, видимо, чтоб я не успел ничего ляпнуть компрометирующего при других студентах. Потому что очень уж хотелось. — Воскресенский, вот и вы. Вам повезло, мы еще не успели отметить отсутствующих, — видел, как он волнуется, говорит быстро, не успевает обдумать как обычно каждое своё слово. — Проходите, садитесь. Только будьте добры, больше не опаздывать. — Значит он волновался, когда не нашёл меня среди присутствующих. — Я уже объяснял другим студентам: многие преподаватели заболели. Вы, наверняка, слышали, я тоже болел целую неделю. Теперь, видимо, очередь Олега Ивановича, поэтому я здесь, — он усмехнулся со своей шутки. Все знают, что они друг друга терпеть не могут. А я поражался, как он сумел так многое объяснить и расставить всё по местам. Моей обиды, будто не было и в помине. Всю пару мне было неловко смотреть Нику в глаза. Ведь за эту неделю у меня такой бардак в голове был, пока этот человек просто всё это время болел. Но почему он не написал, неужели не думал, что я буду волноваться? Злость снова захватила моё сердце. Вслушиваться сейчас в его речь равносильно пытке. Впервые рисую и чёркаю всякие каракули в своём красивом конспекте. Конечно, потом вырву эти страницы, попрошу у кого-нибудь конспект и перепишу в чистые страницы красивым ровным почерком тему занятия. Но сейчас можно выплеснуть злость хотя бы так, пусть детским способом, зато действенным. Пара закончилась быстро, я даже не услышал звонка на перерыв. Класс заметно опустел. Мне тоже не хочется задерживаться, я с огромным желанием бы убрался из этой аудитории немедля. Николай Викторович всё ещё сидел за столом, что-то записывая в журнал. Прощаться не имело смысла, через несколько лекций снова встретимся на чёртовом международном праве. Однако мне стало страшно, какую же власть надо мной он имеет, если заставил одним лишь словом остановиться меня. — Постой, — стою. — Алекс, подойди, — я послушался. Он смотрел на меня внимательно, и я бы даже сказал, что он скучал. Но снова разочаровываться не хотел, поэтому предполагать о его чувствах больше не стал. В это время он стал копошиться в своей сумке и что-то, наконец, отыскав, протягивает мне. По взгляду он, наверняка, читает моё удивление и немой вопрос: «Зачем?» Но он пропускает это без внимания, лишь даря свою улыбку и два слова: — Оно мытое, — на его ладони лежало красивое красное яблоко. Почему-то бережно забрав его, буркнул вместо слов благодарности: «Не думай, что это что-то решает». Выбежал из класса в спасительный коридор, где толпа студентов волной снесла меня подальше от него. Думать я устал, никак внутренне не комментируя его намерения и действия. Каждый час лишь всё больше напоминал себе, что поступил Ник как мудак. Даже думал сбежать из универа перед этим чертовым международным правом, но тогда чем я буду лучше него? Поступлю ведь также как этот трус. Яблоко как назло было очень вкусным и сочным. На своей лекции Николай Викторович старался нарочито не обращать своё внимание на меня. Уже, поди, пожалел, что яблоком угостил. На паре ничего нового не узнал. По своей программе я уже давно был далеко впереди. А что ещё делать было вечерами? Только учиться и читать учебники как развлекательную литературу. В конце пары преподаватель проделывает свою традицию с проверкой конспектов. На этот раз я не последний, поддаваться ему не намерен. Он замечает это и многозначительно хмыкает. Берёт мою тетрадь и делает какие-то пометки своей красной гелиевой ручкой. — Кое-что у вас неправильно, Воскресенский Александр, — издевается, улыбается мне, а в глазах танцуют черти. Никогда не признаюсь, но такой он нравится мне еще больше. Отдаёт мой конспект и переходит к следующему студенту, стоящему за моей спиной. Отошёл на безопасное расстояние и открыл тетрадь. Мне просто не верилось, что я где-то ошибся. Там аккуратным почерком выведены три слова: «Сегодня. Семь. Парковка».***
И прекрасен дождь, Покоряя шторм, Летя в синеву, Теряя себя, я тебя найду. И вместе мы отправимся вперед… Позади муссон, Только мы с тобой. Tokio Hotel — Monsoon
Самому себе не могу объяснить, какого чёрта я вырядился и жду, чтобы маленькая стрелка побыстрее оказалась на цифре семь, а большая — на двенадцати. Упрямство кричало не идти на это нелепое свидание, но любопытство и кое-что ещё затыкали такую мысль. Свитер, джинсы и новые кроссовки с курткой, заказанные в интернете. Достаточно плохо, чтобы показать свое небрежное отношение к предстоящей встрече? Показать, но внутри было лишь предвкушение. На улице темнеет уже достаточно рано, но белый Ниссан найти достаточно легко. В подсознании вспыхивает воспоминание о недавней поездке в клуб. Кажется, прошло много лет, а не недель. Открываю дверь и плюхаюсь на переднее сиденье. Поворачиваю голову, чтобы рассмотреть Ника. Но тот делает отчаянный жест: сминает мой свитер, притягивая меня ближе, и целует в приоткрытые губы, наслаждаясь моим ошарашенным видом. Глаза медленно закрываются, его рука со свитера перемещается на мою шею. Чувствую, как меня уносит волной удовольствия. Он первый прерывает поцелуй со словами: «Один-один». Улыбается довольно, как чеширский кот. Затем заводит мотор и выезжает на шумную оживлённую дорогу. По-детски, но я старался сделать вид, что мне всё это не нравится. Вытер рукой рот, ставший таким пошло мокрым. — Куда мы едем? — решаюсь прервать, наконец, молчание. — Прости, что не связался с тобой, — решил он проигнорировать мой вопрос. — Просто мне… — Ты не обязан отвечать. Струсил ты или просто не мог… Сейчас это уже неважно. — А я так не думаю, — он следил за дорогой, но я чувствовал, как сильно он хочет взять меня за руку, посмотреть в моё лицо, найти ответы на нём, как обычно он это и делал. — Думаешь, я не вижу, что ты закрылся от меня? Снова. Ты выстроил стену, боясь, что я сделаю тебе больно. — Хватит. Послушал мои плаксивые истории из детства и решил, что знаешь меня? Я пользовался людьми как своей туалетной бумагой, слышишь меня? Я никого не любил, просто брал то, что мне было нужно. Так и выживал! Машина резко затормозила, и я сильнее, чем положено, подался вперед. До лобового стекла оставалось совсем чуть-чуть. Ник отстегнул ремень и вышел из машины. Через несколько секунд удалось собраться с мыслями и мне. Успокоился. Будь что будет. Пусть не идеализирует меня, как я его. Став на твердый асфальт, уверенность в себе наоборот постепенно испарялась. Куда мы приехали? Ник обошел машину и стал рядом со мной. Запрокинул голову и смотрел на звёзды, что только-только начали показываться из-под чёрного одеяла. О чём же ты думаешь? — О тебе, — блин, снова сказал вслух. — Я не хочу слышать о тебе в таком ключе. Неважно, что было раньше и как ты поступал.Ты ведь и сам можешь ошибаться о мотивах своих поступках или слов. Поэтому дай мне самому решить, каков ты. Его слова поразили меня. Я растерялся. Никто раньше таких слов не говорил. Неловкая пауза затягивалась, и Ник поспешил это исправить: — Идём внутрь, скоро дождь начнётся. Мне хотелось спросить: внутрь это куда? Где мы, черт возьми? На жилые дома не похоже, поэтому вариант, что мы приехали к нему, отпадает. Чем дальше мы шли по огороженной территории, тем больше я терялся в догадках. Здесь было красиво: аккуратные улочки, озеро рядом, на некоторых деревьях покачивались листья. А мне думалось, они все уже покинули нас до весны. Мы зашли в красивое здание. В коридоре, где нас попросили надеть бахилы, я, наконец, догадался, где же мы находимся. Подозвав поближе Ника, я задал интересующий вопрос: — Мы что в музее? — Бинго, — улыбнулся мне он. — Наслаждайся ночью в музее. — Смешно, — сказал кисло я. — Вообще-то это событие только в мае. Преподаватель никак не прокомментировал последнее заявление, лишь подозвал присоединиться к группе таких же посетителей, как и мы. Все очень внимательно слушали гида, которая рассказывала о жизни какого-то художника. Лишь мне было непонятно, о ком же она говорит. И почему он выбрал именно такое место? Но вскоре мы перешли в зал с экспонатами. Картинка сложилась. Своё возмущение я желал хоть куда-то выплеснуть, а лучше на кого-то. — Сальвадор Дали? — шикнул я в ухо Нику, который как нельзя кстати стоял близко от меня. Тот лишь заулыбался, по близости рядом никого не было, все ушли осматривать другой зал. — Символично, правда? — Мда уж, у него, кстати, всё на символах завязано. Растёкшееся время, слон на тонких длинных ногах, в его картинах — частые гости: улитка, пальцы и яйцо. — Знаешь ли ты его любимую фразу? Репортер как-то спросил его: «Что значит искусство?» — А он ответил: искусство — это я. Ник оторвался от разглядывания очередной картины. Наши взгляды встретились. В его глазах было нечто такое, что заставляло меня очень нервничать. По-моему, именно с таким серьёзным лицом желают либо признаться в чувствах, либо расстаться. — Саш, наверное, ты думаешь, я какой-то чокнутый. Но я ещё тогда в универе понял, насколько ты особенный. Бросил вызов преподавателю чисто из вредности не мыть доску. Твоя игра на барабанах заставила меня о многом задуматься, а когда увидел, как ты танцуешь… Не знаю, как объяснить, но меня затягивало глубоко… в тебя. В твои глаза цвета звёзд, в твой вредный непростой характер… — Замолчи, — ложь, мне хотелось, чтобы он говорил так обо мне вечно, хотел поставить окружающий нас мир на паузу. Просто чем больше он говорил, тем сильнее я хотел обнять его. В музее — камеры. В другой комнате — такие лишние и чужие сейчас люди. Нельзя. — Для меня искусство — это ты. Такое признание выбило у меня почву под ногами. Я не знал, что мне делать. В одно и то же время хотелось многое сказать ему в ответ, тоже признаться, но боялся показывать свои чувства, когда окружающий мир дышит тебе в затылок. Не время. Не место. А вот его это совсем не смущало. Мы вышли на прохладный воздух. Прогуляться по аллее, когда ветер срывает с деревьев последние листья, а рядом озеро гипнотизирует тебя своей яркой подсветкой. Беру его за руку, дотягиваюсь до его губ и нежно целую. Он не может сдержать улыбки, которая просачивается сквозь поцелуй. — Я всегда знал, что мы одного поля ягоды. Такой же романтик, как и я. Я знаю тебя, Алекс. А если ты что-то ещё и сумел от меня скрыть, я узнаю. Без внимания не оставлю. Считай меня своим фанатом, — из моего горла вырвался смех. — Как странно, думал, это я фанатично себя веду. Как ты узнал, что я люблю музеи? — Догадался. Ты такой же эстет, как и я. Неожиданно для меня вдруг пошёл самый настоящий ливень. А Ник засмеялся. Точно, он же говорил, что будет дождь. — Всегда хотел это сделать под дождем, — сказал он и снова потянулся к моим губам. На этот раз губы танцевали со страстью, внутри наших ртов было очень горячо. А наши тела в это время были неприкрыты от воды, что спускалась прямо с неба. Одежда быстро намокла, но мы не замечали этого. Руки уже давно забрались под куртки друг друга. Ник снова оторвался первым. — Хочу увидеть тебя голым. Кажется, я сейчас открою глаза и проснусь. Не может быть. Преподаватель, нет, он уже давно вышел из этой роли, предлагает мне секс. Ведь вряд ли он будет с моей натуры писать картины, да? — Идём, простудимся. В твоих кроссовках вода уже хлюпает, — что с них взять? Дешёвый ширпотреб. Мы залезли в машину, предварительно сняв мокрую верхнюю одежду. Ник вцепился в руль, будто от него сейчас зависела наша жизнь. Волнуется. Надо что-то сказать, успокоить. А я лишь радовался, что надел не стрёмные трусы. — Ник, если тебе… — Ничего не говори, — прервал он меня. Может и к лучшему, фраза ещё не до конца успела сформулироваться в моей голове. — Я готов морально. Неделю, что болел, прошёл все круги ада и фазы принятия этих ебических желаний присунуть мужику. Так что не надо меня лечить, — когда он волнуется, так сильно ругается матом? А меня это только заводит ещё сильнее. — А с чего ты взял, что я буду снизу? — решил пошутить я. — Э-э, — Ник слов не нашел, но заметив мой смешок, незаметно выдохнул. — Ещё раз так пошутишь и пойдёшь пешком, и похуй на дождь. — Если честно, я просто сам никогда снизу не был, — пусть лучше сразу узнает, что я девственно чист. — Я в одно время и счастлив, и… — Боишься? — Волнуюсь. — На тебя не похоже. Всегда такой уверенный, когда в аудиторию заходишь. — С тобой все маски слетают. Приехав на место, осознал, что никогда не был у него в квартире. Интересно, какая она? Большая или маленькая? Грязная или чистая? Что за мысли? Меня сейчас трахать будут, а я переживаю, где это будет происходить. Страшно мне не было, я тоже волновался, как и Ник. Поднявшись на двадцать второй этаж, мой возлюбленный, да, так намного лучше звучит, открыл дверь своей квартиры, приглашая меня. Включив свет, быстрым взглядом окинул место его проживания. Небольшая однокомнатная уютная квартирка, но в ней так много было открытого пространства, что я ожидал увидеть дверь, ведущую хотя бы в еще одну комнату. А еще было очень много цветов в горшках: на полу, на подоконниках, на столе, — а ещё книг. Читать Ник любил, но способностей выращивать цветы у него я никак не ожидал. Больше походило на квартиру какой-нибудь филологини. Но мне нравилось. — Мама постаралась, чтоб я тут чувствовал себя как дома. Так что не смотри так удивленно. — Мне правда нравится, просто необычно. Наверное, я рассчитывал увидеть другое. — Что? Грязные носки на полу, гору грязной посуды, пыль… — Если бы так и было, я бы уже точно не сомневался, что ты натурал. — Ты сейчас всех натуралов обозвал неотесанными грязнулями, — Ник засмеялся. — Пусть на правду не обижаются. Кухня, гостиная, спальня. Кровать. Подушки. Черт, засмотрелся. Большая, в меру мягкая, многочисленные подушки. Интересно, зачем ему столько? Мне всю свою жизнь приходилось спать на метровых койках, а тут два с половиной не меньше. По бокам стояли прикроватные тумбы, сбоку располагался большой шкаф с зеркалом и пуфик. — Кровать так моя понравилась? — усмехнулся Ник. Не успеваю я ответить, как он в прямом смысле толкает меня. Мою спину встречает упругий матрас. Ник не теряет времени и скидывает свои штаны и кофту. Вслед за ним снимаю свою оставшуюся одежду. — Сейчас как раз и опробуешь её. Ник садится рядом, а я отползаю к изголовью кровати. Не боюсь, вовсе нет. У нас своя игра, где нет победителя и проигравшего. Он не торопится, осматривает меня, гладит меня по ноге, отмечая, что на ней так мало волос. Он решил пробовать медленно, тягуче, запоминая всё, что он видит. Наверняка, следит за своими ощущениями. Что я буду делать, если он передумает, если ему что-то не понравится? Соберу ли я осколки разбитого сердца? Но он и не думает отступать — от ног переходит к прессу. Вижу: ему нравится мой твердый живот. Его пальцы гладят малозаметные кубики, а мой член уже просит внимания. Он намеренно его не трогает и двигается дальше. Хотя сам замечаю: его член тоже просит большего. Незаметно для него облегчённо вздыхаю, сердце будет целым ещё некоторое время. Кажется, между нашими телами проведены оголенные проводки. Не выдерживая напряжения, мы тянемся к губам. Поцелуй сносит все стены волнения, страха, давней обиды. Члены через трусы открыто трутся друг об друга, стоны удовольствия, больше похожи на мычание, тонут в жарких поцелуях. Я отрываюсь первым, банально нечем дышать. Меня будто выпили изнутри, но ощущал себя наполненным. — Я никогда так никого ни хотел, как сейчас тебя, — произносит Ник, соприкасаясь своим лбом с моим. Терпеть больше не хотелось вообще. — Смазка, — произношу одно слово я, потому что рот снова занят стонами от поцелуев на моей шее. Ник тянется к тумбочке и находит то, что искал. Выдавливает себе на пальцы смазку и застывает. Мы все ещё были в трусах. Одним движением я снял свои. Пусть привыкает. Дырочка у меня есть, но и член тоже. Однако Ник всё также сидел и тупо не знал, что делать. В первый раз вижу его таким растерянным. Что же, для первого раза придется покомандовать немного. — Ник, сначала вставляешь один палец, пытайся растягивать. Затем второй, делай ножницы, — показываю ему этот жест. — Старайся нащупать простату, потом можно третий, но только если ты чувствуешь, что там всё расслаблено. Он внимательно меня слушал и собирал своё самообладание снова по крупицам. Медленно, но верно, делает всё, что я ему говорил. Было неприятно, стараюсь расслабиться. Руки Ника умеют многое. Они умеют всё: вызвать судорожный вздох, плавно переходящий в стон, затем в крик. В них я будто ускользал от безжалостной действительности. Как мантру повторяю про себя: «это пальцы Ника, всё в порядке». Ник очень быстро нашёл мою простату, и теперь каждый раз его движение вверх-вниз приносило новый стон с моей стороны. Ник воодушевился и стал стараться ещё лучше. Порой казалось, что он совсем забыл о себе. — Боже, Ник, войди в меня, — пальцев мне уже было мало, мне хотелось почувствовать внутри его. Слиться с ним, наконец, не только душой и сердцем. Ник только сейчас снял своё белье, его член уже давно тёк смазкой, но и во мне смазки было достаточно. Погружаться он стал медленно, кайфуя от каждого сантиметра, что заглатывался его членом. — Как же тесно и жарко, — прошептал он. Действительно, капельки пота блестели на нём так красиво. И почти не ощущаю разницы, когда пальцы заменяются его естеством. Ощущения поначалу такие же, и поступательные движения вызывают лишь растущие волны удовольствия. Древнее, как само человечество, движение заставляет инстинктивно отвечать, двигаться в такт глубоким быстрым толчкам. Нежности сейчас меньше, зато страсть стремительно накрывает с головой. И мы тонем, прижимаясь друг к другу предельно сильно, до боли сильно. Он держал меня под коленями, а я, словно девушка, все больше и больше хотел раздвинуть свои ноги. Членом он также с легкостью попадал по простате, как и пальцами. Я потянулся к своему члену с желанием кончить прямо сейчас. Но Ник перехватил мое запястье, держа его над моей головой, не переставая втрахивать меня в не скрипучую кровать. — Ты только мой Алекс, — шептал Ник мне на ухо, еще больше раззадоривая. Далее он поменял наше положение: поставил меня на колени, прогибая мою спину и все больше оттопыривая мои ягодицы. И снова не дал притронуться к себе, рукой оттягивая шею вперед на себя, кусая куда-то в плечо, даря невероятные ощущения. Чувство нужности, любви и страсти заполнило меня с головой. Не успел к себе прикоснуться, как на простыни уже были мои белые следы горячей спермы. Мне так хорошо, что после всего я на несколько минут застываю в объятиях, не желая разрывать эту новую, недавно созданную нами связь. Мышцы сжали член Ника, и он с громким стоном излился в меня. Сильно уставший проваливаюсь в сон, ощущая, как меня вытирают бумажными полотенцами. — Спи, Алекс. Спи, Лёша, — гладил меня по щеке и волосам Ник. Почему он сейчас назвал имя младшего брата? Может, показалось? Засыпаю с каким-то липким чувством страха.
