Неоконченное (статус текстов)

Он позволил надеть на себя ошейник спокойно и безропотно. Наклонил голову и отвел в сторону неровно обкромсанные волосы — еще один признак смирения. Сопротивляться — значит вызвать гнев нападавших. Пока он покорен, они увлечены разглядыванием белокожего юного пленника и отвлеклись от бесшумно уходящих в лес жителей деревни. Смерть стала бы избавлением, но его не торопились убивать, а заковали в тяжелые колодки и затянули на горле ошейник. Была надежда, что они не заметят, как он постепенно задыхается, лежа на земле, но они заметили, засуетились и перестегнули жесткую кожаную полосу немного свободнее. Глоток воздуха отозвался во всем теле радостью, и он возненавидел себя за слабость. Он должен хотеть умереть, уйти к своей семье, убитой варварами, а не наслаждаться чистейшим воздухом родных мест, который скоро сменится на пыль дорог и вонь становищ. Гортанно перекликаясь, кочевники стащили на волокуши все, что показалось им хорошей добычей, вскочили на голенастых ящеров и отправились дальше, на ходу распивая лучшие вина из разграбленных погребов и позвякивая ворованными украшениями. Пленника закинули на одни из волокуш, натянув на голову грязный мешок, не дав в последний раз обернуться на опустевший дом. *** Восемь Ночных Странников оставили лошадей в низине и бесшумно поднялись на холм. — Точно, кривоногие приперлись. В тени заходящего солнца, перед ними развернулось становище кочевников: конусы палаток из шкур, костры в ямах, выставленные кругом волокуши с тюками и ездовые ящеры с торбами на мордах. Всеядные твари питались зерном и мясом, не брезгали падалью, а после больших сражений обжирались до полусмерти и начинали нести крупные пестрые яйца. Кочевники — низкорослые, кривоногие гуманоиды с бурой кожей и волосами цвета выжженной травы, отличались плодовитостью и брали количеством, а не силой. Один Странник стоил десятка дикарей, но они никогда не ходили по десять. Отряд считался неполным, если в нем было меньше сотни воинов. В теплое время, кочуя по границам своих земель, они совершали быстрые набеги на чужую территорию и возвращались на свою. Зимой уходили в теплые долины и проедали награбленное, перепродавая его заезжим купцам. С каждым годом дикари нападали все смелее, не встречая достойного сопротивления, расширяли свои владения. Каждое государство по-своему решало вопрос с набегами. Одни готовили дань и оставляли в условленном месте, другие строили стены и заготавливали копья, третьи полагались на высшие силы. Рослые жители равнин отправляли патрули из тренированных воинов — Ночных Странников, и строили города в излучинах рек. Дикари не связывались с большой водой. Хороший враг — мертвый враг. Дождавшись темноты, Странники ворвались в становище с факелами и мечами наперевес, поджигая и убивая направо и налево. Сильные кони в кожаных латах сбивали нападавших грудью, топтали ногами. Крики и лязг оружия разорвали тишину ночи, костры залило кровью. Странного белого дикаря Радомир приметил возле ящеров. Тот обрезал им поводья, подрезал подпруги, гладил морды и отпускал. Один дикарь увидел разбегающихся ящеров, схватил полено, попавшееся под руку, и принялся охаживать светлокожего собрата, не выбирая, куда бить. Тот вжался в ближайшую кучу навоза, прикрыл голову руками и замер, не пытаясь сопротивляться. В этот момент на Странника выскочило сразу три дикаря, потом еще четыре, конь встал на дыбы, и стало не до наблюдений. К утру все было кончено. Оставшись без ящеров, дикари не смогли далеко убежать, а кто спрятался, не представляли опасности. Обычно, лишившись численного преимущества они дожидались, пока Странники уйдут, и шли искать другое племя, чтобы присоединиться. Уже выехав за пределы догорающего становища, Радомир вспомнил про их неожиданного союзника. — Езжайте вперед, я догоню, — махнул остальным, развернул коня и поскакал вокруг, пытаясь угадать, где были привязаны ящеры и уцелело ли то место после пожара. Дважды он проезжал мимо истоптанных навозных куч, вглядываясь, не мелькнет ли светлая шевелюра, но попадались только клоки соломы, да втоптанное тряпье. Решив, что светлокожий ушел с уцелевшими, Радомир пришпорил коня, догоняя своих, и тут ветер донес до него тихий стон. Не задумываясь, он повернул в сторону звука и через несколько шагов оказался у перевернутых волокуш. Пришлось спешиться, чтобы рассмотреть того, кто стонал среди развороченных тюков. Обнажив меч, Радомир отпихнул волокуши и увидел скорчившегося светлокожего дикаря. Он был весь в крови, волосы запеклись сплошной коркой, грязная одежда влипла в разбитое тело. От грубого кожаного ошейника шла толстая цепь, за которую он держался разбитыми пальцами. Боясь увидеть вспоротый живот или другие раны не совместимые с жизнью, Радомир осторожно потянул его за плечо, заваливая на бок, лицом к себе. Дикарь не сопротивлялся, только сжался сильнее и переместил сжатые кулаки к лицу, заслоняясь. — Не бойся, я не обижу тебя, — стараясь говорить четко и мягко, присел рядом мужчина. — Ты помог нам, пошел против своих. Теперь моя очередь помочь тебе. Дикарь прислушался к незнакомой речи, брови сошлись на переносице от напряжения. Медленно подняв слипшиеся ресницы, он уставился на Радомира бездонными голубыми глазами и заплакал, беззвучно кривя потрескавшиеся губы. И столько в этом взгляде было боли и надежды, отчаяния и скрытой радости, что Радомир растерялся, не зная, что делать. За спиной всхрапнул конь, ему не нравился запах смерти, витавший над становищем, да и воронье уже начало слетаться на великий пир. Отстегнув скатку плаща от седла, он набросил его на светлокожего и поднял на руки, попутно убедившись, что живот у того цел, а кровь натекла из ран на спине. Не уверенный, что дикарь сможет сидеть в седле, перекинул его поперек и сел за ним. Получилось неудобно, но лучше, чем пешком. Понятливый конь пошел шагом, стараясь не стряхнуть ношу. Друзья поджидали его у реки, разбив небольшой лагерь. Домой они не торопились. Стоило дать воронам и другим падальщикам время избавиться от тел. Шедшие вслед за отрядом фуражиры заберут самое ценное через пару дней, когда птицы и звери насытятся. Из плоти родишься, в плоти найдешь покой, — говорила пословица. Мертвецов всегда относили в лес, а потом хоронили оставшиеся кости или обрывки одежды. Непрерывность жизни. Осторожно сгрузив светлокожего у самой воды, Радомир расседлал коня, пустил пастись, зная, что тот далеко не уйдет и вернется по первому зову. Остальные Странники подтянулись посмотреть на находку старшего. — В ошейнике. Никогда не видел кривоногих с ошейниками, — заметил Волемир. Он дольше всех ходил с отрядами и знал, что говорит. — И кожа слишком светлая для кривоногих, — поддакнул Яромир. Рыжий, как солнышко Светослав присел, откинул край плаща, прикрывавшего светлокожего. Тот лежал не шевелясь, костлявой кучей. Из коротких штанов торчали сухие лодыжки, заскорузлые ступни никогда не знали обуви. — Смотрите, цепь от ошейника идет к правой ноге, — потянул за грубо сработанную цепь Светослав. — И она слишком короткая. Он не договорил, но все и так поняли, что пленник мог ходить только согнувшись или на четвереньках. — Чтобы не убежал. Разрубить цепь оказалось плевым делом. Лопнувшее звено отскочило в траву, светлокожий дернулся и застонал, приходя в себя. Увидев незнакомых людей, свернулся комком и накрыл голову руками. — Не бойся, больше тебя никто не обидит, — присел рядом Радомир. — Ты понимаешь меня? Можешь говорить? Светослав сбегал за водой, потянул светлокожего за руку, чтобы дать кружку, тот отчаянно вскрикнул и прыгнул в сторону реки, ухнул в воду, сразу скрываясь с головой. Вынырнул, взмахнул руками и пошел на дно. Радомир скинул сапоги, меч, и прыгнул следом. Вынырнул, огляделся, опять нырнул. Двое парней пошли вдоль берега, кто костер сильнее разложил, кто котел с водой поставил. Выловить беглеца удалось ниже по течению, вынести на пологий берег. Он наглотался воды, долго откашливался, болезненно морщась и теребя рубаху на груди. Грязь на нем немного отмокла и отмылась местами, являя свету бледную кожу, покрытую неровными пятнами старых и новых солнечных ожогов и шрамов разной давности. — Вот Лягушонок же, — ворчал Радомир, отжимая рубаху. — Худой, а прыткий, чуть сам не утоп и меня за собой поволок. Ты чего, никогда реки не видел? — Большая вода — смерть, — клацая зубами от холода, прохрипел светлокожий. — Вода — это жизнь, — вдохнул полной грудью Радомир и махнул рукой товарищам, мол все нормально, не подходите. Те кивнули, пошли собирать хворост неподалеку. — Наврали твои кривоногие. Давай отмою тебя, раз уж такая оказия подвернулась, да посмотрю, сильно ли разбили голову. Лягушонок дернулся, но был пойман за обрывок цепи и тут же присмирел, опустил голову, позволяя делать с собой что угодно. Реакция не понравилась, но Радомир решил разобраться потом, завел его в воду себе по колено, посадил на дно, принялся отмывать его же рубахой. Ран оказалось много, но все поверхностные, ни одной глубокой. А кровищи-то, кровищи. На берег Лягушонок выбрался весьма резво, едва Радомир отпустил цепь, без стеснения скинул штаны, выжал, стряхнул и прикрыл спину, исподлобья посматривая на рубаху в чужих руках. Скомкав ее потуже, Радомир бросил рубаху присевшему на корточки Лягушонку. Она полетела не совсем в цель, боялся зашибить, должна была упасть рядом. Неуловимо быстрым движением Лягушонок выбросил руку в сторону и прижал пойманную рубаху к груди. — Посиди, я окунусь, — попросил Радомир, развернулся и мощными гребками двинулся к середине реки. Быстрая вода уносила грязь и усталость после боя, возвращая силы. Время от времени Радомир поглядывал на берег, присматривая за светлокожим. Тот расправил рубаху, натянул на себя мокрые вещи, ощупал голову, разглядел цепь, встал в полный рост, огляделся, заметил других Странников в подлеске и сел обратно. Выкупавшись, Радомир забрал с куста мокрую одежду, повесил на плечо. — Как голова? Идти сможешь? Выяснилось, что Лягушонок отлично ходил на двух ногах, а не только на четвереньках. При ближайшем рассмотрении и роста он оказался не маленького. Только идти как человек, добровольно не желал, пришлось опять тянуть за цепь. Резко обернувшись, Радомир оказался с ним нос к носу, утонул в бездонных глазах, споткнулся о сжатые губы, отвернулся, пошел быстрее. При виде остальных Странников Лягушонок весь сжался, втянул голову в плечи и сел поближе к лошадям, не обращая внимания на свежий навоз. Едва в его сторону двинулся Светослав, Лягушонок запустил пятерню в ближайшую кучу и замер. Светослав тоже остановился, боясь получить лошадиный подарок в лицо, но Лягушонок не стал кидаться, а медленно поднес грязную руку к лицу и старательно вымазал губы, размазав остальное по щекам. — Зачем? — сделал шаг назад Светослав. — Похлебка готова, пошли есть. Удивленные глаза светлокожего выдали, насколько он не ожидал такого поворота. Потянув носом и шумно сглотнув слюну, он все же остался сидеть на месте, пристально глядя на Радомира, смеющегося у костра с остальными Странниками. — Рада, он меня не слушает, и опять весь в говне, — нажаловался Светослав. — Ты за цепь берись, не бойся, — посоветовал Яромир. Вызвавший жалость дикарь теперь пугал непредсказуемостью. Радомир его спас, отмыл, объяснил, что его не обидят, а он… Светослав сделал шаг вперед, чуть не вступил в очередную кучу, ругнулся, обошел стороной, внимательно всматриваясь в траву, и встретился с насмешливым взглядом голубых глаз. Таких светлых глаз, да и кожи тоже, не встречалось в их местах. Сами странники назывались краснокожими, волосы и глаза имели темные или медно-рыжие, как у Светослава. Лягушонок напоминал снег в горах. Грязный, но все же снег. Говорили, что есть племена таких светлокожих людей, живущие очень далеко. Светослав считал это сказками, а оказалось — правда. Стараясь не делать резких движений, юноша потянулся к концу цепи, лежавшему на земле, напряженно вглядываясь в перепачканное лицо. Потрескавшиеся, но от этого не менее красивые губы дрогнули в оскале. Так же медленно, как и Странник, белокожий набрал в руку подсыхающий навоз и старательно размазал его по цепи, от середины до конца. В какой-то момент их руки почти соприкоснулись, напряженно замерли. Светослав не выдержал первым, отпустил цепь, позволяя испачкать ее до конца. — Лягушонок, быстро подошел! Сколько можно ждать?! — рявкнул от костра Радомир. Глухо хрюкнув, Лягушонок в миг оказался у ног Радомира, так и не поднявшись с четверенек. Светослав обошел костер, устроился с другой стороны, под насмешливыми взглядами друзей. — Не слушается? — с наигранным сочувствием спросил Яромир. — Так ты бы его шапкой, шапкой! Остальные заржали, Светослав нахмурился, уставился в поданную миску с похлебкой. Лягушонку Радомир тоже выдал еду в своей миске. — Ешь. — Хозяин? — не решился прикоснуться к посудине белокожий. — Ешь, говорю. И я тебе не хозяин. Ты теперь свободный. — Личинка не может есть из миски хозяина. — Я тебе не хозяин. — Кто хозяин? — уперся Лягушонок. — Ты сам себе хозяин. — Нет, — тряхнул цепью светлокожий, отодвинулся от еды. Все притихли, наблюдая за противостоянием. — Мне нужна моя миска. Ешь быстро! — рыкнул Радомир. — Слушаюсь, хозяин, — склонил лохматую голову Лягушонок, схватил миску и выпил похлебку через край, помогая себе грязными пальцами. Пока Радомир подбирал слова, чтобы как следует возмутиться, Лягушонок доел и побежал на четвереньках к реке по протоптанной в траве тропинке, смешно вскидывая тощий зад. — Как он тебя, — улыбнулся Волемир, огладив бородку. — Переупрямил. — Это мы еще посмотрим кто кого, — вытер ложку пучком травы Радомир, сунул в голенище сапога. Отдых решили не затягивать, немного погодя выдвинулись домой. Радомир сел в седло, похлопал лошадь по крупу, предлагая Лягушонку сесть сзади. Тот отрицательно помотал головой, присел в стороне, подождал, пока отряд выстроится цепочкой, побежал следом, зажав цепь в кулаке. За дорогу Радомир дважды предлагал Лягушонку присоединиться, но тот бежал с размеренной отрешенностью, ни на что не реагируя, только посвистывал время от времени. До города добрались после полудня. По многолюдным улицам Лягушонок шел, возле Радомира, едва не попадая под копыта. Пришлось махнуть остальным и спешится. — Я же тебя затопчу, зараза упрямая! — возмущался Радомир, шагая по грязной мостовой. — Хозяин — ехать, Личинка — бежать рядом, — оправдался своими правилами светлокожий. — Почему «личинка», хоть объясни. — Белый, — потыкал себя в лоб Лягушонок, огляделся, увидел дохлую собаку на куче мусора, в которой копошились опарыши, обрадовался, показал. — Тоже белые. Личинки. — Это тебя кривоногие так назвали? — Сам назвался, они согласились. Они тоже называли плохими словами, грубыми. Лягушонок — не мое имя, мое имя — Личинка. — Плохое имя, надо другое, красивое, — повернул к домам, огороженным отдельным забором, Радомир. — Пришли. Смотри, вон там конюшня, мой дом следующий. — Два крыльца, — заметил Лягушонок. — Половина дома моя, вторая — Горислава, у которого серый конь. Рядом Светослав и Яромир живут, остальные там дальше, потом покажу. Сейчас Грома расседлаю, схожу за едой. Голодный? — Хозяин уже кормил Личинку, — удивленно посмотрел Лягушонок. — Так это когда было! И сколько той похлебки каждому досталось. На конюшне уже стояло семь лошадей и только одно стойло пустовало, туда и завели Грома. Пока Радомир занимался конем, Лягушонок смотрел, что делают другие. Волемир чистил навоз, складывал на тележку и вывозил в другие двери, через которые виднелся утоптанный задний двор. Странник, имени которого Лягушонок не знал, чистил коня жесткой щеткой, надев ее на руку. В стойле напротив возился Светослав. — Возьми ведро, сходи к колодцу, — попросил Радомир. Ведро стояло у входа в стойло, Лягушонок схватил его, зажал подмышкой и поскакал на одной руке и ногах в какой-то совершенно немыслимой манере, встретился со Светославом, тоже шедшим за водой, выпрямился, преображаясь на глазах, и первым оказался у колодца. После короткого спора Лягушонок уступил Светославу, позволив ему первому набрать воду, будто случайно опрокинул его ведро, наполнил свое и гордо удалился, оставив парня в мокрых штанах с перекошенным от ярости лицом. В стойло Лягушонок вошел опять на четвереньках, аккуратно переставляя ведро. — Встань. — Нет. — Почему? — Хозяин спас Личинке жизнь, кормит, поит. Личинка у ног униженно благодарит. — А по-другому можно благодарить? — имея ввиду слова, а не ползание по земле, спросил Радомир. — Можно, — на секунду задумавшись, согласился Лягушонок, развернулся задом и снял штаны. Этот способ «благодарения» у кочевников явно процветал. Прежде чем отвести глаза, Радомир успел разглядеть и синяки от чужих пальцев на узких бедрах, и тонкую талию, и разработанную дырку. — Оденься, — приказал жестко. — У нас так не благодарят, достаточно слов. Отшатнувшись, Лягушонок забился в угол, кое-как натянув штаны, и молча сидел, пока Радомир не закончил свои дела. — Идем. Надо решить, где ты будешь спать. — Тут. — Вот еще. И ошейник надо снять, — начал сердиться Радомир. Он был уверен, что стоит сообщить этому несчастному, что он свободен, и тот сразу станет вести себя как обычный человек. Но Лягушонок упрямо твердил обратное. Благие намерения разбивались о стену упрямства. — Нет. — Для раба ты слишком строптивый, — заметил Радомир. Все так же на четвереньках, Лягушонок подскочил к стене, на которой висел кнут, снял его с колышка, протянул Радомиру, склонив голову. — Наказывать Личинку. — Я не буду тебя бить. — Личинку бить, ошейник оставлять. — Да ходи в ошейнике, тебе же хуже, — повесил кнут на место Радомир, похлопал по морде щиплющего его за плечо Грома, и открыл дверь стойла. — Выходи. — Нет. — Вот же свалился на мою голову! Я знаю, как буду тебя звать — Гаца. Это значит «упрямый». Самое подходящее имя для такой личинки, тьфу, такого человека, как ты! — Схватив светлокожего за цепь, Радомир выволок его из конюшни. Следующие трудности возникли едва они вошли в дом. Дальше коридора, который Радомир использовал, как мастерскую, Лягушонок не пошел. — Личинка тут, хозяин — там, — разве что не топнул он ногой, и то, потому что сидел на корточках и топать из такого положения было неудобно. — Как знаешь, — сдался Радомир. Хотелось посидеть в едальне неподалеку, а не спорить с… этим. В окошко стукнул Волемир, указал на поджидающих у ворот парней. Они уже успели ополоснуться у колодца и переодеться, поблескивали на солнце мокрыми волосами. Пришлось ускориться. Прихватив чистую одежду, Радомир побежал за дом, где стояла бочка с дождевой водой, бросил грязное на крыльце и пошел к своим, рассудив, что Личинка… Лягушонок… светлокожий упрямец за стол со всеми не сядет, а будет тереться у ноги под лавкой, привлекая ненужное внимание и порождая кучу шуток и подколов в адрес «хозяина». — Никуда со двора не уходи! — велел Радомир напоследок и ушел. Посиделки затянулись до позднего вечера. Хорошо выпили, славно закусили, перетерли новости. Радомир старательно обходил и менял тему, когда заговаривали о рабе кривоногих, которого он приютил. Не решив ничего для себя, не мог объяснять свое поведение другим. За соседними столами устроились фуражиры, предвкушавшие хорошую добычу. Часть выручки полагалась Странникам, плюс плата от города, за своевременную защиту. Местные не скупились, понимали, что после налета кочевников город придется отстраивать заново, да и жителей останется совсем мало. Лучше потратиться на защитников, чем оплакивать мертвых. С одной стороны город защищала река, с другой — лес и болото, оставались холмы, переходящие в степь, их и патрулировал маленький отряд. Раньше было десять, осталось восемь. Странники тоже не бессмертны. Уже здорово набравшись, вспомнили погибших товарищей, затянули грустные песни. Домой вернулись уже под звездами, шумно попрощались и разошлись по своим половинам. О Лягушонке Радомир благополучно забыл. Каково же было его удивление, когда утром он обнаружил свою одежду выстиранной и развешенной на перилах крыльца. Умылся, вернулся в коридор, который по домашней привычке называл сенцы, поискал светлокожего, ругая себя, что обещанную еду не принес, о постели не побеспокоился. «Плохой из тебя хозяин, Радомир», — думал мужчина, пробираясь в дальний угол. Старый щит, висевший на стене, теперь был прислонен к столу, потертые попоны, лежавшие у стены, исчезли, пень с небольшой наковальней, на которой так удобно править гвозди и другое мелкое железо, тоже оказался возле стола. В подошву сапога вонзилось острое, едва не проткнув насквозь. При неясном свете наступающего утра, Радомир разглядел гвозди, рассыпанные по полу широкой полосой. — Вот пройдоха, защитную полосу сделал, — улыбнулся Радомир, осторожно отодвинул гвозди в стороны, делая тропинку, заглянул под стол. На пропахших лошадьми попонах свернувшись комком спал светлокожий, даже во сне сжимая губы и хмуря светлые брови. Заляпанные навозом волосы прилипли к ушам, кое-где из ран выступила кровь и тоже засохла. Даже если отмыть кровь, он упорно мазался, делая себя отталкивающим. — Ты пачкаешься, чтобы тебя не трогали? — напрямую задал вопрос Радомир, едва светлокожий вылез из-под стола. Ответа не последовало, но взгляд был весьма красноречив. — Так прекращай уже. Никто тебя не тронет. Мы же не кривоногие, без согласия не бросаемся. Парни в город ходят. Места тут неспокойные, молодых вдов достаточно, есть кому на ночку пригреть. — И ты ходишь? — И я хожу, — решив не уточнять, что это было давно и не с девками, кивнул Радомир. — А Светослав? — За Светослава девки дерутся, — рассмеялся Радомир. — Рыжие — редкость в наших местах, да еще молодой, красивый. Все хотят уговорить его из Странников уйти, за юбкой жить. Пока держится, а там видно будет. — Ты красивее, — сверкнул глазами светлокожий и попытался юркнуть мимо, но напоролся на собственные гвозди, зашипел. Внезапное признание выбило Радомира из колеи. Он отстранился, позволяя белокожему пройти мимо, оставляя на полу красные пятнышки следов. Не красивый он вовсе, обычный, как все. Черные волосы, карие глаза, когда-то сломанный нос с горбинкой. Руки в мозолях, себя тронуть и то побоишься, как бы не ободрать нежное. Вот Яромир красивый, и Светослав тоже, а он… На конюшне заржал Гром, напоминая, что пора бы уже его кормить-поить-чистить. У ворот остановилась молочница с парным молоком. Из своих домов выскочили парни с пустыми крынками. Радомир вздохнул, стряхнул оцепенение, сходил в дом за посудой. — Две налей, — протянул монетку. — Чего вдруг так? — улыбнулась молочница, колыхнула полной грудью. — Пироги печь собираешься или кашу варить? — Может и кашу, — согласился Радомир. — Рот у него лишний теперь, вот и берет вдвое, — выдал секрет Горислав. — Неужто новый Странник объявился? Все вам легче будет эту погань изводить. В этот момент подошел Лягушонок, умытый, на двух ногах, как людям положено, забрал у Радомира крынки, глянул голубыми глазищами и ушел в дом, оставляя молочницу с разинутым ртом. — Вот и скажи, Странник он или не Странник, — гоготнул Яромир и пошел к себе. Остальные тоже начали расходиться, Радомира молочница поймала за рубаху, зашептала быстро. — Ты хоть знаешь кто это? Это же остроухий из дальних земель. Лошадей разводят белых, как снег, вино из ягод делают, только на пирах, да свадьбах подавать, а украшений лучше на свете нет, из серебра, да золота. Сама я их не видела, а от людей слыхала. Лекари ихние любую хворь и рану лечат, только добраться до них тяжело, далеко очень. — Я его у кривоногих чуть живого отбил и уши не рассматривал, — нахмурился Радомир. Если молочница права, тогда тем более не место светлокожему у его ног, да в навозе. — А ты рассмотри, интересные у них уши, не такие, как у нас, — подобрала она вожжи, хлестнула лошадь. — Но, мертвая, совсем заснула! Молоко стояло на крыльце, и чуть не досталось приблудному коту, («Брысь, зараза!»), а светлокожий, которого язык теперь не поворачивался называть Лягушонком или другим прозвищем, нашелся на конюшне. Беззлобно переругиваясь со Светославом, он чистил у Грома, пока тот хрустел зерном в кормушке. Едва Радомир подошел достаточно близко, чтобы быть замеченным, светлокожий присел на корточки и склонил голову, в знак покорности. — Встань. Встань! — рявкнул Радомир, аж лошади испугались, не говоря уже о светлокожем. — Я хозяин? — Хозяин. — Велю, чтобы ты всегда ходил как человек, а не валялся в навозе. — Личинка должна быть в навозе, — надул губы светлокожий. — Какая ты личинка? Ты человек! — Нет. Не человек, не юмунзи, не такой, как все, белый, противный, мушиный червяк! — дрожа от страха и сдерживаемых слез, выкрикнул отчаянно. — Поговори у меня, — сердито только для приличия погрозил кулаком Радомир. Светлокожий не упал на четвереньки, помня приказ, а только вжался в шершавую стену и до белых пальцев вцепился в вилы, которыми сгребал грязную солому. — Ты байсе, — сказал Светослав в повисшей тишине. — Разве ты сам этого не помнишь? — Байсе? Байсе… — растерянно прошептал светлокожий и вдруг закатил глаза, начал заваливаться на бок. — Горячка, — поставил диагноз лекарь. — Поить отваром, укрывать мокрой холстиной, не тревожить. Остальное во власти высших сил. Пользуясь полубессознательным состоянием светлокожего, Радомир попытался снять ошейник, но не тут-то было, вцепился, чуть руку не прокусил. Пришлось оставить. В бреду светлокожий говорил на незнакомых языках: со слезами нараспев — видно на своем, резко, закашливаясь — на языке кочевников, и только к концу вторых суток, когда жар отступил так же внезапно, как навалился, отрыл глаза и попросил пить на языке Радомира. — Прости глупую личинку, хозяин, — прошептал он, целуя руку с кружкой. За прошедшие дни Радомир изучил каждый сантиметр этого тела, обработал все ранки выданной мазью, разглядел уши, не особо-то и отличающиеся от человеческих, которые светлокожий так тщательно прятал. Приходилось и ведро держать, чтоб тот помочился, и грязь отмывать. Думал противно будет, а оказалось волнующе, будто касался заповедного. Будто поменялись они местами и Радомир стал ничтожной личинкой, недостойной своего хозяина. Наваждение. Боялся парни смеяться станут — совсем у Радомира с головой плохо, — но они как-то поняли, промолчали, помогали чем могли. Кто воды принесет, кто поесть. Яромир за Громом ходил, Светослав у постели дежурил, когда Радомира сморил сон от усталости. — Раз опять Личинкой стал, значит на поправку идешь, — скрыл горечь за усмешкой Радомир. — Скажи, что мне сделать, чтобы ты свое имя сказал? — Мое имя осталось в доме, который я предал, не погибнув со своей семьей. — Что ты мог сделать против сотни кривоногих? — Убить одного, чтобы другие убили меня. А я подставил шею, склонил голову, отрезал косу. Я — трус. Трусам место в навозе. — Нет, — возмутился Радимир. — Ты и сейчас выглядишь юным. Сколько тебе было, когда кривоногие напали на твой дом? — Одиннадцать весен. — А сколько ты пробыл в плену? — ужаснулся Радомир. — Восемь весен, или девять. Сперва мне было не до времен года. — Мне было двенадцать, когда кривоногие напали на нашу деревню. Я убежал, долго бродил по лесу, почти пропал от голода. Охотники нашли, привели в свой дом. Тогда я и решил, что стану Странником, научусь бить кривоногих, защищать наши земли. — Мне холодно, — поежился светлокожий, натянул одеяло выше. Не задумываясь, Радомир лег рядом, обнял руками, прижался всем телом. Так он грел его эти дни, продолжил по привычке. Светлокожий напрягся, убедился, что его только обнимают, выдохнул и расслабился, поймал Радомира за пальцы. — Раз ты не хочешь называть меня Личинкой, хоть это и самое правильное имя для такого как я, согласен откликаться на Актай. — Актай, красивое имя. Что оно значит? — Белый жеребенок. — Подходит. Думаю, это имя твоего любимого коня, но все лучше, чем называться червяком из дохлой собаки. — Актай — был главным жеребцом. Кусался — жуть, — засыпая, пробормотал светлокожий. Жар выпил из него все силы, даже спорить не хотелось. Два дня он еще лежал на полном обеспечении, на третий смог выйти на крыльцо, добрести до конюшни с морковкой для Грома. Утром Радомир выделил ему штаны и рубаху из своих, в тот же день пришла знакомая молочница с целым узлом одежды. — Возьми беленькому. Все новое, хорошее, сыну брала, а он вымахал шире себя, вот и не пригодилось. Так Актай обзавелся собственной одеждой, подошедшей, будто по нему шили. Широковатой только немного, но Радомир обещал откормить до нужного размера. На четвертый день к Странникам пришла целая ватага мужиков с просьбой прочесать один лесок. Завелся там кто-то большой, безобразничает, овец таскает, рожь валяет. Пробовали сами выследить — далеко видят, близко подобраться не могут. — Что за звери такие, что и овец воруют и зерно едят? Никогда о таких не слышал, — удивился Волемир. — Может овец волки режут, а по зерну какой табун прошел? — предположил Горислав. — Поедем, посмотрим, — добавляя к мечу еще и лук со стрелами, рассудил Яромир. — Рада, возьми меня с собой, — вцепился в руку Радомира Актай. — Знаю я зверей, что и мясо, и зерно едят. — Ящеры? — сразу догадался Странник. — Откуда они тут могут взяться? — Я приманил, когда в город с вами бежал. Они на мой свист идут, знают, приученные. Я их от яйца растил. Не убивайте моих чуанши, они сильные, в хозяйстве пригодятся. — А если они на нас кинутся? — не поверил в покладистость ящеров Яромир. — Не кинутся. Я их подзову и успокою. Надо взять яблок или морковки. Они как лошади, морковку любят. — А еще баранину и трупами не побрезгуют, — поморщился Горислав. — Вы приносите мертвых в жертву лесным духам, а они сами такие духи. — Ладно, поехали, повелитель духов, только оденься теплее, — усмехнулся Радомир и разлохматил светлые патлы Актая. — У кого большое седло? Давайте сюда. Гром двоих вывезет, тем более таких доходящих. Указанный мужиками лесок встретил пением птиц и шумом деревьев. Ничего особенного, ни следов, ни звуков. Яромир предложил ехать вглубь, Актай повернул Грома к небольшому ручью, промывшему по весне овражек. — Следы, — указал Актай на ямки во влажной почве. — Две… женщины с яйцом и Умзи. — Это ты по следам определил? — не поверил Горислав. — У Умзи на правой лапе коготь кривой, в сторону вывернут, вот его следы, а те, что глубже, от ба-чуан с яйцами, они тяжелее и когда идут, хвостами задевают землю. Одна по этому берегу шла, другая по другому. Теперь и остальные разглядели следы, двинулись вдоль ручья. Вглядываясь в переплетения ветвей и листьев, Актай сидел напряженный, как струна. И не только потому что волновался за своих ящеров, а еще потому, что на его животе лежала широкая ладонь Радомира, а спина прижималась к его груди. Последнее время Радомир вел себя не так, как раньше. Его словно тянуло к Актаю и одновременно держало, как в кандалах. Или в ошейнике. Видя полоску потертой кожи на его шее, у Радомира все леденело внутри, диким зверем ворочалась злость… или ревность. Сейчас Актай слаб, но придут другие времена. К кому он пойдет, чтобы удовлетворить зов тела? Или кривоногие выбили из него желание любить? Они по-прежнему спали вместе, хоть и под разными одеялами, кровать-то одна. Просыпались прижавшись друг к другу, а то и лицо к лицу. Радомир пил теплое дыхание, не смея прикоснуться к заживающим губам, а потом бежал за дом, чтобы остудить лицо и окропить стену своим семенем. Пробовал ходить в город, только время потратил. Приподнявшись в седле, Актай протяжно свистнул, махнул рукой, чтобы все остановились. — Отпусти, — попросил тихо, перекинул ногу через шею коня и спрыгнул в высокий папоротник. — Пока не позову — не подходите. Мне они ничего не сделают, а на вас могут броситься. Как дерутся ящеры Странники знали не понаслышке. Почти у каждого имелся шрам или два от длинных когтей или зубов. Продолжая насвистывать, Актай углубился в лес, скрылся за деревьями. Хруст ломающихся веток подсказал, что ящеры вышли к нему, рев и гортанные возгласы заставили притихнуть местных птиц. Только вороны громко возмущались нарушенным покоем. Или гнали чужаков от своих гнезд. — Ю-ху! — радостно крикнул Актай, проезжая мимо. Ящеры, привязанные друг за другом длинной веревкой, шлепали прямо посреди ручья, разбрызгивая трехпалыми лапами мутную воду. Зубастая пасть первого, зеленого, ящера, клацнула совсем близко от ноги Радомира, прежде чем Актай успел дернуть повод и ругнуться, одновременно стукнув каблуками новых сапог в покрытые толстой шкурой бока своего «скакуна». Повинуясь команде, все три ящера вытянули головы вперед и прибавили ходу, выбираясь на пыльную дорогу. — Хорошо идут, — хмыкнул Яромир. — На коне не догонишь. — Только измором взять, — поддакнул Волемир. Странники знали, что ящеры бегут быстро, но не долго, или долго, но не быстро. Кочевников устраивали оба варианта. Во время переходов ящеры тащили волокуши целый день без остановки, а во время погони или побега, скорость решала исход дела. Оторваться и спрятаться, а потом напасть из засады — одна из тактик кочевников. Сделав большой круг, Актай вернулся к ручью, позволил ящерам напиться, крепко обнял за морду зеленого и поманил к себе Странников. — По одному подходите, не вместе, он должен принюхаться. Первым подошел Радомир, хотел протянуть руку, но тут же передумал, ящер дернулся, пытаясь схватить зубами, Актай повис на нем, пригибая голову вниз и втолковывая что-то непокорной скотине. Самки щипали траву, кося на людей желтыми глазами, но агрессии не выказывали. — Это Умзи. — Я так и понял, — стянув шапку, чуть улыбнулся Радомир. — Ловко ты с ними. Актай взял шапку, сунул ящеру под нос, тот шумно вдохнул, вырвал морду из захвата, подошел к Радомиру, осторожно переступая, обнюхал с ног до головы, повернулся к Актаю, повозил мордой по его спине, едва не валяя. — Чего это он? — удивился Радомир. — Я пахну тобой, а ты мной, — внезапно засмущавшись, опустил глаза Актай. — Он думает, что мы вместе. — Мы и есть вместе, — не понял Радомир. — Как пара, — еще сильнее покраснел светлокожий. — А-а-а, — задумчиво протянул Радомир, радуясь, что на его смуглой коже румянец не так виден. Видя, что Радомира не едят, подтянулись остальные Странники. Умзи напряженно принюхивался, самки отошли подальше, насколько позволяла веревка. Святослав попытался погладить шипастую морду, Актай едва успел поймать ящера за губу, дернуть вниз, остальным трогать нервную зверюгу сразу расхотелось. — И куда мы их пристроим? Они конюшню разнесут, — практично поинтересовался Яромир. — В летний загон пустим, — предложил Волемир. Одна из самок подобралась к нему бочком и толкала лобастой головой под руку. — Чего она? — отстранился мужчина. — Чеши, — фыркнул Актай, остальные тоже заулыбались. — Такую шкуру разве прочешешь? — Под челюстью и горло нежнее, только без резких движений. — Седла необычные, — заметил Горислав. — Зачем стремена так коротко подтянуты? — Иначе ногами бьет, когда быстро бежит. Я всех научу, кто захочет, это легко. На чуанши легче чем на лошади скакать, — пообещал Актай. — Это кто к чему привык, — меланхолично заметил Тихомир, вскакивая в седло. В городе всадники окружили ящеров и Актая, ограждая от зевак. А посмотреть было на что, диковинные звери выглядели очень необычно для этих мест. Да и всадник тоже. Радомир весь извелся, ловя восторженные девичьи взгляды, направленные на светлокожего. Остаток дня Актай провел со своими ящерами, начищая их и сбрую. Договорился в едальне, чтобы им вечером отдавали остатки еды, кости и внутренности, не пошедшие в готовку. — Если их хорошо кормить, то ба-чуан снесут много яиц. Можно так пить, или в углях запечь. Когда удавалось спрятать яйцо, я два дня сытый ходил, — забираясь под одеяло, рассказывал Актай. — Весенние яйца оставляют одной или нескольким ба-чуан, смотря сколько ящеров за зиму погибло, они сидят на них одну луну и проклевываются маленькие чуанши. По колено ростом. Радомир слушал затаив дыхание и не шевелясь. Нельзя сказать, что его очень увлекало разведение ящеров, причина была в том, что одеяло, которым укрылся Актай, было его, и замерзший юноша прижался к нему всем телом, подсунул холодные ступни, уткнулся носом в плечо, время от времени приподнимая голову, чтобы заглянуть в лицо. Пока он не замечал, как реагирует на него Радомир, почему аккуратно переместил руку Актая со своего живота повыше на грудь и сжал пальцы, одновременно отогревая и не позволяя им рассеянно двигаться по телу. Хотелось спросить понимает ли Актай, что сейчас делает, считает ли Радомира евнухом, можно ли его поцеловать… и не только. — Куда мы денем столько ящеров, если они вылупятся? — наконец сформулировал он хоть один безопасный вопрос. — Они как лошади, только едят все подряд и выносливее. Могут поля пахать, могут волокуши таскать, — притих, согреваясь, Актай. — И яйца несут. — Вкусные, — закончил за него Радомир, пригладил растрепанные волосы, щекочущие лицо. Актай не отреагировал на его действия, он уже спал. Примерно через неделю Актаю загорелось срочно поехать поглядеть что осталось от стойбища. Он поймал Радомира в конюшне, подальше от чужих глаз, пристал, словно репей. — Голые кости там остались. Фуражиры уже все ценное собрали и продали, — попытался отговориться Странник. — Они собрали ценное для себя, может и для меня что осталось. — А если кто из кривоногих вернулся? Которые разбежались. Могут напасть. — Они давно ушли, к другому табору прибились. Мне еще седла нужны, и камушки остались закопанные. Их точно никто не нашел. И гребень. Мамин гребень. Он у меня под одеждой был, а потом удавалось спрятать. Один раз Зург отнял, потом отдал. — Так просто и отдал? — Когда на тебя кидаются все чуанши табора не только чужое вернешь, еще и свое добавишь, — усмехнулся Актай. — Ты их подговорил? — Они умные, но не настолько, — рассмеялся Актай. — Есть трава, которую они ненавидят. Потер одежду и готово. — Хитер. — В таборе только открой рот, последнюю рубаху унесут, — помрачнел Актай, сразу становясь старше своих лет. — Кочевники не злые, у них жизнь тяжелая. Еда то есть, то нет. Чуанши на траве не несутся, только на мясе. Когда совсем плохо, их режут. Мясо жесткое, не угрызешь. Оставшихся кормят трупами тех, кто умер от голода или погиб в стычках, чтобы те неслись. — Я думал кривоногие богато живут, грабят, убивают, пленных берут. — Многие города на границе возвели высокие заборы, выкопали рвы, так сразу не пробьешься. Редко какие поселки совсем без охраны. И всю добычу отправляют женщинам и детям. — Ты был в их поселениях? — Каждую зиму. Теплое место, только воды мало, растет все плохо, живут в норах. Дома такие под землей. — И ты в норе жил? — Я? Нет. Место личинки под волокушами, — дернул плечом Актай и отвернулся. Через низкую дверь стойла высунул морду Гром, прихватил губами растрепанные волосы юноши, будто траву. — Ай! Гром, отстань! — дернулся Актай, отвлекся от мрачных мыслей. — Ладно, поехали, мы все равно хотели округу объехать. В овраге волков видели, не убьем, хоть отгоним. Скоро легкие на подъем Странники уже скакали по пыльным дорогам. Вроде ночью дождь был, а едва солнце взошло опять пылища. До места добрались к обеду, расположились в тени деревьев. Пепелище уже проросло свежей травой, прикрывая обглоданные кости. Актай обошел стоянку вокруг, нашел место, где лежали его волокуши и стояли привязанные ящеры. Долго отмерял шаги, копал острой палкой, прихваченной из дома, опять мерил и копал. Наконец поднял вверх грязный мешочек, широко улыбаясь, побежал к остальным показывать сокровища. При виде драгоценных камней мужчины присвистнули, стали прикидывать сколько они могут стоить. Выходило немало. — Да ты у нас богатый жених, Актай, — хлопнул его по плечу Горислав. — Дом поставишь, будешь ящеров разводить и продавать. Зарегистрируешься в гильдии, станешь уважаемым горожанином. — Ишь, как ты гладко все расписал, — засмеялись остальные. — Для себя такую судьбу прочил? — Не отказался бы, да у меня таких каменьев нет, и ящеры меня сожрут вместе с потрохами, — посмеялся со всеми Горислав. Все знали, что дело не в каменьях. Любил Горислав одну богатую девушку, встречались они, свадьбу должны были сыграть. Налетели кочевники, зарезали его зазнобу. Сам Горислав отбился, но любимой уже не вернуть. Тогда и подался он в Странники, охранять чужую любовь. Мечтал иногда осесть, обзавестись хозяйством, но дальше разговоров никогда не шло. — Я еще не решил, где буду жить, — помрачнел Актай. — Может пойду своих искать. Пока мы кочевали, я все ждал, что увижу таких же, как я. Юмунзи сразу не нападают, сперва идут на разведку, потом наваливаются скопом. Я ходил с разведчиками, надеялся успеть предупредить. Только мне никто не верил. Один раз селяне побили, другой — юмунзи. — И своих ты так и не увидел, — подвел итог Яромир. — Нет, ни разу. Заап говорил, что мы бывали в той стороне, где меня поймали, но никаких поселений не встречали. — Печально, — вздохнул Свтослав. — Я бы не смог как ты. — Как? — В плену. Я к языкам не способный и вообще, только мечом умею махать. — А ложки резать? — напомнил Волемир. — Ну, ложки. Ложки все умеют. — Я даже не знаю за какой конец нож держать, который кривой, — дурашливо выпучил глаза Волемир. — Вернемся домой, я тебе покажу за какой, — пообещал Светослав, и все заржали. — Цыц вы, — насторожился Орислав, еще один Странник восьмерки. — За нами наблюдает кто-то. — Откуда? — Вон из кустов. — Отвлеките, мы проверим, — тихо велел Яромир, сделал знак Радомиру и оба скрылись в высокой траве, пока остальные принялись рассказывать местные байки и громко смеяться. Через несколько долгих минут за кустами послышалась возня и глухой крик, Актай обернулся, побежал на звуки, остальные двинулись следом, расходясь так, чтобы и друг друга видеть и противника, если тот вырвется и попытается сбежать. Ломая ветки, Радомир выволок на чистое место того, кто за ними шпионил. — Тююю, вот это да, кривоногий! — присвистнул Волемир. Худосочный кочевник, на вид совсем пацан, рычал и ругался, пытаясь вырваться. Одежда его, и так давно не целая, окончательно порвалась в процессе борьбы, обнажая сухое тело. Вывернутые назад руки украшала вязь татуировок, в проколотом ухе блестела серьга. От каждого рывка она болталась из стороны в сторону, била юмунзи по лицу. Скалясь и дико вращая глазами, он без остановки выворачивался и размахивал ногами, стараясь достать пленившего его Странника. Волемир смотал с пояса веревку, ловко упаковал мальчишку, превращая того в гусеницу. — А будешь кусаться, еще и язык привяжу, — пообещал, демонстрируя тонкую бичеву на запястье. Понял кочевник слова, или впечатлился кулаком, размером с его лицо, но вырываться перестал, притих. И тут зашевелились уцелевшие волокуши неподалеку, из открывшейся ямы полез кто-то лохматый и страшный, утыканный палками и соломой. Странники выхватили мечи из ножен, Актай спрятался за спину Радомира. Чудовище выбралось на край ямы и осело бесформенной кучей с хриплым стоном. Юный пленник опять задергался, закричал зло и жалобно. Волемир коротко ткнул его кулаком в бок, заставляя замолчать. Орислав и Ладимир двинулись к странному существу. — Погодите, — опередил их Актай. — Я, кажется, знаю кто это. Он вернулся к связанному юмунзи, посмотрел в лицо, увернулся от плевка, пошел к тому, кто вылез из-под волокуш, заговорил на чужом языке. Странники хотели подойти ближе, но он сделал знак, чтобы они оставались на расстоянии. После долгого разговора, Актай получил какой-то сверток, поклонился, вернулся к своим. — Это старый Зеен. Он очень изранен и умирает. Это его сын Змиен. — У них все имена на «з»? — удивился Светослав. — Да. В этом таборе все на «з», в другом на другой звук. Так легче различать чьего ты рода. — Свет, не отвлекай. Так что тебе сказал этот Зеен? — переспросил Яромир. — Попросил не убивать его сына, забрать с собой. Другие племена сейчас далеко, один он не дойдет, да и не примут его никуда. Кому нужен лишний рот? Десять весен всего, второй год кочует, силы не набрал. — Зачем нам нужен этот дикий зверек? Он нас ночью перережет. — Не перережет. Надо провести ритуал. Отнесите его к Зеену. Такого Странникам еще видеть не приходилось. Зеен видно попал под копыта коней, ему переломало ноги. Привязанные к палкам и завернутые в солому, они уже распухли и почернели. После налета Странников, сын утащил раненного отца подальше, спрятал от чужих глаз, сам затаился, думал соплеменники помогут, но в живых осталось совсем мало, да и те больше были заняты собой, а не умирающим стариком. Кое-как изловив ящеров, уцелевшие собрали что могли увезти, позвали с собой мальчика, а вот для его отца места на волокушах не нашлось. Так те и остались возле сгоревшего стойбища. Змиен охотился на ворон, тем и кормились. Зеену с каждым днем становилось все хуже, а тут опять Странники пожаловали, да не одни, с белым рабом. И Зеен придумал как спасти сына. — Он отдал мне карту тех мест, где меня нашли в обмен на обещание не убивать сына, — показал Актай сверток. — Положите Змиена тут. Опасливо косясь на возвышающихся над ним Странников, Зеен заговорил отрывисто и резко, протянул вперед руку, Актай склонил голову, отвечая на череду вопросов согласием, склонялся, пока не уперся лбом в землю. Повинуясь знаку старика, Странники расселись неподалеку, только Радомир остался стоять, не убирая меча. С неимоверным усилием старик вытянул тело выше, чтобы сесть. Для ритуала требовалось две руки. Сняв с Актая ошейник, старик протянул его Радомиру, стукнул себя в грудь и лоб, изображая воинское приветствие. Радомир принял дар, вернулся на свое место. Зеен скрипуче запел слабеющим голосом, вынул маленький серпообразный нож, вроде того, которым делают черпало у ложки, и вырезал из темечка кусочек кожи с тонкой прядкой волос у сына и белокожего, поменял местами и замазал землей. К белым волосам примешалась черная прядь, к черным — белая. То, что произошло в следующее мгновение, не мог предугадать никто. Актай выхватил свой кинжал и быстрым движением перерезал старику горло. Тот успел что-то булькнуть и упал, истекая кровью. Змиен завыл, вцепляясь зубами в сухую траву у лица, Актай обнял его, принялся развязывать веревки. — А он на тебя не кинется? — подошел ближе Радомир. Он был несколько шокирован произошедшим. Особенно тем, с какой точностью и хладнокровием Актай выполнил просьбу раненого кочевника. — Нет. Мы с ним теперь названные братья. Он поедет с нами. — Это я уже понял. Освободив руки, Змиен сел, рваным рукавом вытер скупые слезы, быстро выпутался окончательно, скомкал веревку и метко бросил ею в грудь Волемиру, добавляя пару резких слов. Актай решил не переводить сказанное, вернулся к старику, стащил его в яму, накрыл волокушами, свистнул ящера. Остальные тоже зашевелились, косо поглядывая на новое приобретение Радомира и пошли к лошадям. Яромир отозвал Радомира в сторону, что-то тихо ему сказал, тот неопределенно дернул плечами, посмотрел, как Актай и Змиен ловко устроились на одном ящере, будто всегда ездили вместе. А может так и было. По городу опять ехали окружив ящера с необычными наездниками со всех сторон. Мальчишки бежали за ними до самого дома, повисли на заборе. Пока Странники думали, как поаккуратнее отправить детей по домам, Змиен позволил Актаю расседлывать Умзи, прошелся по двору, заглянул в окна парочки домов, по запаху определил, где живет Актай, сунулся за дверь, фыркнул, и тут заметил ребятишек, наблюдавших за ним затаив дыхание. Странники, разошедшиеся по двору по своим делам, только рты успели открыть, глядя как Змиен сорвался с места и, дико рыча, помчался к забору с самым зверским выражением лица. Ребятишки завизжали и прыснули в разные стороны, поддерживая портки, а Змиен остановился у самого забора, развернулся и вразвалочку пошел к загону с ящерами, будто ни в чем не бывало. До ночи Змиен лазил всюду, куда мог залезть, включая чердаки и погреба, перемахнул через забор, пропал на некоторое время, вернулся с курицей, забрался в ближайшие кусты, свернул курице голову, ощипал и съел. Остатки принес Актаю, положил на порог. — Где он собирается спать? — показательно начищая меч, поинтересовался Радомир у Актая. — Не в доме. На сене в сарае. Он уже туда Ладимирово одеяло утащил, — сунув остатки курицы в ведро, Актай пытался отмыть испачканные кровью доски, тер куском мешковины. — А лошади после него будут сено есть? — намекая на неприятный запах давно немытого тела и полугнилых тряпок, поинтересовался Радомир. — Я скажу, чтобы он помылся. Но, ничего не обещаю! Кочевники не моются без веской причины. — Религия не позволяет? — усмехнулся Радомир. Змиен оценил меч и близко не подходил, вызывая Актая свистом. — Они считают, что это вредно. Когда долго идут дожди, все начинают болеть, а когда сухо — здоровы, значит болезни от воды. — Реку тоже поэтому боятся? — Да. Первое время, когда меня сильно доставали, уплывал на другой берег речки. Табор всегда останавливается неподалеку от воды. Ящеры много пьют после долгого перехода. — Почему совсем не сбежал? — Сбегал, только возвращали всегда. Не умею я так прятаться, чтобы юмунзи не учуяли. — Как они с таким нюхом в грязи живут? — Привыкли. Когда вы на стоянку налетели, меня в очередной раз вернули, посадили на цепь. — Вовремя мы. — Угу, — кивнул Актай и зябко поежился. — Замерз? — прижал его к себе Радомир, обхватив за плечи. — Под волокушами спать холоднее, — напомнил Актай, но отодвигаться не стал. — Что этот от тебя опять хочет? Змиен сидел под дверью сенного сарая и делал знаки явно неприличного содержания. Актай ответил жестом, Змиен хрипло заржал, пошел к костру, у которого собрался почти весь отряд, сел возле Волемира. Тот покосился на неожиданного соседа, помахал у носа, намекая, что запашок еще тот. Сделав вид, что не понимает о чем речь, Змиен уставился на жарящегося над огнем поросенка, красноречиво утерев слюну. — Он наш язык совсем не понимает? — спросил Радомир. — Нет, — немного передвинувшись так, чтобы удобнее опереться на Радомира, ответил Актай. Говорить о Змиене было безопаснее, чем о мыслях, лезущих в голову от близости Странника. — А почему ты умел? — добавил вторую руку к объятьям Радомир. — Я не единственный пленник был, я самый живучий. В разное время в таборе много кого перебывало. Даже девушка жила одно лето. На вашем языке говорили и на других тоже. Я учил все, вдруг пригодится, и пленников отвлекал. — От чего? Актай долго молчал, потом вздохнул, подсунул свою холодную ладонь под горячую Радомирову. — От смерти. Юмунзи любят присунуть свой конец кому угодно, без разбору. От своих можно по яйцам получить, а пленник не откажет, вечно задом кверху стоит. Долго никто не выдерживал. Меня навоз спас. Они им сильно брезгуют. И ящеры меня всегда защищали. Для них я правильно пахну, — улыбнулся юноша. Вразвалку подошел Змиен, забрал ведро с курицей, ушел обратно к костру. — Пропала наша часть добычи, — рассмеялся Радомир. Они хорошо поужинали раньше и от голода не страдали. — Жарить пошел. Он же видит, что тут сырое не едят. Мы время переходов как придется ели, а на стоянках готовили. Вернувшись к костру, Змиен выбрал подходящую палку, нанизал остатки курицы и опять сел возле Волемира. Немного посидел спокойно, пододвинулся ближе, опять замер, убедился, что все увлечены разговорами, еще пододвинулся, перехватил палку с курицей в левую руку. — Он что, пытается к Вольке пристроится? Не мал еще? — опешил Радомир, наблюдая, как тонкая рука Змиена невесомо обнимает мужчину за талию. — Если бы, — хмыкнул Актай, нехотя отстранился, встал и негромко свистнул. — Нож хочет стянуть. Змиен дернулся, быстро убрал руку на место, Волемир заозирался, погрозил мелкому кулаком. Тот сделал вид: «Я чо? Я ни чо!» и уставился на подгоревшую курицу. — Может его куда приковать на ночь, чтобы не дергаться? — рассудил вслух Радомир. — Он и без ножа опасный, а тут кругом оружие. — Не обижай его недоверием. Если он начнет мстить, то останется только прирезать. Юмунзи даже маленькие опасные, а если посчитает нас своими, то еще и защищать полезет. Они разные бывают, но не злые ради злости. Пока Актай толкал защитную речь, Змиен уже договорился с Волемиром и крутил в руках его кинжал, одобрительно ухая. Как только кинжал попытался скрыться в тряпье Змиена, его тут же вернули, слегка придушив похитителя. Что интересно, энтузиазм мальчишки от этого не угас, а наоборот стал еще больше. Он обошел по кругу всех Странников, оценил оружие каждого и вернулся к Волемиру. — У кочевников есть обычай, связывать свободную женщину, что выбрал, и уносить к своей норе. Волька себе «жену» связал, — на ухо Радомиру сказал Актай и залился беззвучным смехом. — Надо ему сказать, — дернулся Радомир. Актай повис у него на руке, удержал. — Потом скажешь. Смотри, Волемир не против, не злится, не толкает, говорит спокойно. Змиен его слушаться будет, помогать. — Жену не только для помощи берут, — почесал меж ног через штаны мужчина. — Так Змиен маленький еще по вашим законам, Волемир его принуждать не будет, а потом разберутся как быть. Можно же и разойтись. Веревкой руки связывают обоим, и эту веревку разрезают. Все, свободны. — Если так просто, то пусть вместе поживут. Волемир хороший воин и мужик неплохой, зря не обидит, — расслабился Радомир. — Я до ветру схожу и спать, — вдруг засобирался Актай. — Иди. Я посижу еще немного, — рассеянно притянул Актая за голову Радомир, поцеловал в висок и отпустил, только тогда сообразив, что сделал. Актай зарделся, глянул из-под ресниц и бочком скрылся за домом. Радомир прибил на щеке пристроившегося комара, тяжело вздохнул, поправил в штанах. Эк его ведет, а еще спать вместе. Вторую кровать поставить — Актай расстроится, Радомир нутром чуял, что расстроится… или не нутром, а другим местом… Да и самому нравилось прижиматься-обнимать. Хотелось большего, ой как хотелось, но боялся настаивать, чтобы не потерять то, что имеет. Рука в кармане нащупала полоску ошейника. Слишком много пережил жеребенок Актай, требовалось время, чтобы он оправился. А Радомир подождет, он уже решил. — Рада, хватит думы думать, иди порося есть! — гаркнул Горислав в ночной тишине. — Иду! — в тон ответил Радомир и пошел к костру. Надо все же намекнуть Волемиру, чего вдруг Змиен возле него вьется. Мало ли чего себе мелкий придумал, еще в постель полезет или ревновать начнет. Волемир-то только по девкам, на парней даже не глядит, разочарует мальца. Актай — белый жеребенок, Змиен Радомир, Волемир, Яромир (старший), Светослав (рыжий), Горислав, Тихомир, Орислав, Ладимир. Ящер — чуанши, (ба-чуан женск) Зеленый — Умзи Белый — байсе Кочевники — юмунзи