Дополнительный аспект

      Чем меньше думаешь, тем больше единомышленников.

— Еще одна старая поговорка, приписывается Тамамо-но-Моэ

Обратившись к врожденному чувству времени, я обнаружил, что его прошло не так уж и много. С одной стороны грустненько — принижает мою мужественность. Но все же это великолепно и всячески прекрасно — перерыв еще не совсем окончился! А значит, я могу отдохнуть от тяжелого интеллектуального труда без тяжких сексуальных вложений и выложений. Как же низко я пал. Раньше был молодой, веселый и похотливый, а теперь более всего хочу спать. Новая революционная риторика в очередной раз доказала что-то. Надо как-нибудь почитать теорию — если ее уже написали, в чем я не уверен. Нелегко быть отмирающей элитой. Мимо пробежала стайка детишек, преимущественно человеческих (в чем я не был до конца уверен не из-за явных отростков, а из-за цвета и того еще качества одежды). В любом случае, им было весело, а предводитель говорил что-то вроде: «Съезд постановил нам верную дорогу вперед к общественной столовой, и мы взяли на себя эту бравую задачу, как отряд деятельной молодежи номер семь!» Промелькнула у меня какая-то мысль, но я сразу же ее забыл и пришлось думать новую (без мыслей же нельзя), и вот какую — эти отряды самозародились или как? Очень ветхий, но стильный бар с вывеской «У Джор Ея» зацепил мое внимание. Казалось, будто он дышит самой историей. Я уже решил зайти, воображая, что там собираются бывалые капитаны, рассказывая классические истории про пиратов и фонарный язык. Обожаю их, жаль, давно не слышал. К сожалению, моим мечтам не суждено было сбыться. Будто вселенная действительно настроена была на что-то важное. Ну, или как минимум не на мое. Двери раскрылись, и под локотки вытащили старика, уже несколько побитого, за его ногу цеплялся рюкзак одной лямкой, да и сам человек весьма больно коцался об землю, казалось, носильщики не особо церемонились с ним. Его отпустили, и он упал лицом прямо на землю, вздыхая от боли. Держащие его мужики весьма злобно сказали: — Давай, шуруй отседова и не показывайся. Один из мужиков взял камень, в полкилограмма, поднял его над спиной деда и отпустил руки. Я будто очнулся, но понял, что не совсем понимаю, как работает ускорение реакции, ибо в этот раз ничего такого не было — я сильно опоздал, и, когда подбежал, махая руками, каменюка как раз упала жертве между лопаток, от чего тело его скрючилось в позу эмбриона и он застонал. — Мужики, вы чего творите? Тот лишь почесал голову, сначала зыркнув на меня злобно, но потом нейтрально: — А ты не знаешь, видимо. Ростовщик он и спекулянт. — И все же стоит его за это так? Дед выглядел действительно печально, как будто странствующего паломника заманили на каменоломню и заставили отрабатывать грехи всей жизни. На секунду я испугался, что у него пошла пена изо рта, но он просто со всхлипом сглотнул слюни. — Как это чего? — Начал бушевать уронивший камень, но второй положил красную руку ему на плечо и сказал. — Я объясню, не бушуй. — И дал сигнал рукой очередному отряду детишек. Мы отошли с ним на пару шагов, и он сказал мне, отобрав у деда рюкзак и перебирая его, — Вот ведь какое дело. Как какая трагедия намечается, они сразу на ней пируют. Ты, видно, богатый, — указал он на мою одежду, обладающую стилем и качеством, а потому действительно выделяющуюся из окружения, — Но вот, посмотри. Он высыпал на руку немножко зерна, которое выглядело странновато. Не то чтобы я видел много зерна. — Поясни. — Сказал я спокойно. — Он закупал зерно, пока приемлемо, закапывал его. Настала тяжелая година — он его откопал и давай продавать втридорога. Все лучше голода, иные от него и белену прижевывают. — Он посмурнел, — Лучше плохое зерно, чем никакое. Ты на моего брата не серчай, мать у нас покушала такого, уже почти года три назад. — И как она? — Решил уточнить я, но понял всю глупость моего вопроса. Я посмотрел на деда еще раз: — Заслужил ли он камнем по спине? — Спросил я вслух братьев. — Молчите, можете не отвечать. Все же это их методы, а нам надо… — Я понял, что говорю совершенно не на их языке. — Мужики, это не наше дело, палками да камнями побивать, хорошо? В следующий раз толкуйте подробнее, почему вы так расстроены, а лучше комиссара ближайшего ищите. Сердитый брат пробормотал что-то вроде: «Будем мы еще их жалеть», но все же оба покивали и ушли. Я подал руку деду, и когда он начал подниматься, его глаза встретились с моими, и он сказал: — Ты! — Содержательно… — Да, я. А ты? — Я Тантум! — Видя, что я совершенно не понимаю, он добавил, — А мать мою, Леко, помнишь? Это ведь ты меня из деревни выкинул, добряк, семикружный недоумок! Теперь семяглотки землю нашу пашут, спасибо тебе. Я начал что-то вспоминать: — Деревня Суккубов? — Да! — Так ты вроде сам ушел… — Ответил я несколько пораженно. Ангел меня дери, я помню его. Он был главным решалой в деревне Суккубов, пока местные жители не порешали его — лишив власти и львиной доли собственности, заработанной на выбивании долгов. Он был наглым, но деловитым и живым мужиком лет сорока-тридцати… И что же его за такой срок превратило в худосочного старика, продающего гнилое зерно? — Так, а где твоя родня? — Спросил я его. Он тоже отвел взгляд. Что бы под этим не подразумевалось, это не было чем-то хорошим. Они разошлись? Погибли? Он их продал? Что я вообще помню о нем и той деревне? Недолго я гадал, но когда очнулся — не было уже и следа его. Я никогда не был глубоко вовлечен в идеалы идущей Революции, но все же было приятно, когда видел реальные улучшения жизни. Но сталкиваться с личной трагедией, в чем-то вызванной и мной, было действительно грустно. Почти наверняка этот мужик? старик? встретит свой конец очень скоро, так или иначе. Он принципиальный, будет помнить страшную обиду — понимаю я, как важна земля для деревенских. Да, он получил ее несправедливо, и все же теперь на свете нет целой семьи, пусть и восторжествовала справедливость. Для всей деревни. Когда я вернусь на собрание, я скажу кое-что важное. Нет, два кое-чего важного. Если мы будем делать больше хорошего и меньше плохого, я буду чувствовать себя лучше.

***

Лазарь в очередной раз сказал что-то вроде — Нашей ближайшей задачей в текущей революционной перспективе… — Это была прям беда. Раньше он был нормальным мужиком, даже когда говорил про сущностно тоже восстание, но кто-то его сломал. Я надеюсь, это была не Тамамо — она так только писала, и то в плохие дни, почти никогда так не говорила. — Хватит, Лазарь. Пожалуйста. — Тот посмотрел на меня несколько обиженно. — Нельзя забронзовевшим языком нести передовые мысли. На нас равняются — дети в школах, на собраниях так говорят и конечно ничего не понимают — кроме того что надо говорить в непонятной форме о вещах, которые быстро теряют так смысл. — Я ударил кулаком по столу. — Бюрократия любит формальности и справки, до того сильно, что несёт их в живую речь. Нельзя так! Все посмотрели на меня удивленные то ли моей речью, то ли искренней заинтересованностью. Михаэлла сделала заметочку. А вот Тамамо начала без шуток аплодировать. — Я всегда так думала — о, спасибо за приватизацию мысли — но ты хорошо это выразил. Пора сделать это. Ты готов. — Это? Тамамо ничего не ответила, лишь потащила меня к выходу с силой невосстановимой горы. — Эй, Лазарь… — Я посмотрел в его сторону — Собрание приостановлено, пока ты не сожжешь все свои заметки или не перепишешь на языке, приспособленном для человеческих ушей… И ушей монстров. Ну и пока меня не вернут. Если вернут.

***

— Тебе давно пора это услышать. — Сказала Тамамо сев передо мной. У меня были подозрения. — Уверен, мы думаем об одном и том же. — Мы были в трюме торгового судна, тут очень сильно пахло рыбой, раньше было много рыбы, кругом лежала чешуя, да и судно все же было рыбацкое, если подумать. Мой третий хвост измазался в потрохах, но больше всего я задавался вопросом — как я их нумерую и почему так уверен в этом? — Думаю мы можем сказать одновременно. — Да. — Тамамо выдохнула, каждый из нас сказал свое. — Ты моя мама? \Я забила на твои тренировки и мы все можем уме… — Версия Тамамо звучала чуть дольше, так что к концу она совсем затихла, услышав мою. — Ну… — Я почесал ухо когтем. — Мне просто интересно. — Что заставило тебя так подумать? — Она склонила голову набок — Хотя я понимаю что. Моё к тебе отношение, то что из всех монстров ты стал Кицуне, то что 18 лет назад я была жива, что я являюсь мастером Магии Крови… — Да, именно это. — Большую часть я и сам думал, но она составила полный список. — Ох, значит у нас будет этот разговор… — Только не говори. Ну или говори, на самом деле, Тамамо была бы классной мамой. — Нет, я точно не являюсь твоей матерью. — Я несколько разочарован. Она ткнула меня хвостом в нос. Я начинаю подозревать, что это что-то значит в лисьих традициях. — Что я не являюсь последней сволочью, потерявшей своего ребенка, а потом нашедшей и молчащей, пока он сам не спросит? Мне было бы обидно, если бы ты так сказал мне, но я понимаю, что ты не думал всю цепочку до конца, когда задал мне этот вопрос. — Я тебя не обидел? — Не этим. Пожалуйста, не называй меня так. Это правда больно. За все мои годы лишь два существа так меня звали — Алиса и моя дочь. — У тебя была дочь? Тамамо отвернулась, но потом прошептала, опустив ушки — Я расскажу. Не потому что тебе это нужно… — Потому что ей это нужно? Она провела рукой по своему лицу, стирая несуществующую слезу, и подняла на меня свои изумрудные глаза. В них больше не было ни капли обычной игривости или многовековой мудрости. Только усталость. — Это было давно. Очень давно… — начала она, глядя куда-то сквозь меня, в прошлое. — В первые годы Великой Войны. Всё было… хаотично. Мы проигрывали. Силы Света были лучше организованы, а Илиас была безжалостна. Это было сразу после нашей успешной, внезапной и ничем не спровоцированной массированной атаки — когда мы впервые показали себя свету и получили имя — монстры. Нам не хватало не только солдат, но и сильных командиров, способных повести за собой. — Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Я, будучи, как ты знаешь, весьма прагматичной лисой, решила, что лучший способ усилить нашу армию — это родить еще одного монстра невероятной силы. Ребенка, который унаследует мою кровь. — Разве ты не называешься Предком? — Это условный термин. Я действительно разрабатывала некоторые виды «млекопитающих» монстров, но в большинстве своем там все сделала Темная, а позже и мелкие Мастера Крови. Я была таким себе предком, по сравнению с Канон, например… Она сделала паузу, подбирая слова. — Это было… расчетливое решение. Ни капли любви, ни капли желания. Только стратегия. Я вывела себя из сражений на некоторое время. Сестры подхватили мои обязанности… И она родилась. Тамамо посмотрела на свои руки. — Я помню, как впервые взяла ее. Такая маленькая, с золотистой шерсткой, как у меня. У нее были мои глаза, моя улыбка… Она была еще одной мной, только… лучше. Чище. Я назвала ее Нацуми. Она выглядела почти как я сейчас, из-за печати. Она впервые назвала ее имя вслух при мне. — Все мои стратегические расчеты рассыпались в прах. Я любила её. Любила так сильно, как только могла любить тогда… Как только могу любить сейчас. Она была моим единственным настоящим родством. Семьей, которую я сама выбрала, а не получила походя. Она росла, быстро училась, сражалась бок о бок со мной. Она была яростной, отважной… и такой же любопытной, как ты. К горлу подкатил ком. Я ничего не сказал, просто слушал. — А потом… несколько десятилетий спустя… случилась битва на северных рубежах Сентории. Я была занята осадой города, а она вела отряд кицуне на перехват ангельского подкрепления. Я не должна была ее отпускать… Я знала, кто возглавляет тот отряд. Тамамо замолчала, её единственный оставшийся кулак сжался до побелевших костяшек. — Люцифина, Утренняя звезда — она наконец посмотрела мне в глаза, и в её взгляде я увидел ту самую хищницу, которую боялись и ангелы, и монстры. — Серафим, позже ставшая матерью Луки. Она застала отряд Нацуми врасплох. Это не был честный бой… Да и какой бой с ней может быть честным? Она не играла по правилам. Она просто… убивала. Я прибыла слишком поздно. Все, что я нашла — это тела моих девочек и ее. Одним взмахом клинка… одним взмахом она отняла ее жизнь, отрубив ей голову. По её щеке всё-таки скатилась слеза. Одна. Медленная и тяжёлая. Затем что-то сверху сдвинулось, опустив нас во мрак, оставив лишь сверкающие глаза Тамамо и Тьму, истончающаюся из неё. — Я ненавижу Люцифину с тех самых пор. Даже сейчас… после всего, что произошло, после того как я увидела другую, более тихую Люцифину… я не могу простить её. Ту, другую. Ту тварь, что отняла у меня самое дорогое. А потом просто сошла с Небес и родила себе сына, как будто бы ничего и не было… Кроме перерыва в тысячу лет, но мне все равно больно. Во времена Войн Монстров я была кровавым чудовищем, правда, но она была ничем не лучше. Лиса замолчала. В трюме стало совсем тихо, было слышно лишь, как волны бьются о борт корабля. Я медленно поднял хвост и положил его Тамамо на плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Мне жаль, — тихо сказал я. И это была правда. Я видел боль в её глазах, и эта боль была мне до боли знакома. — Теперь я понимаю, почему ты не хотела говорить о ней. Тамамо устало улыбнулась, положив свой хвост поверх моего. — Ты еще не понимаешь — сказала кицуне, ее голос все еще был хриплым, но мои глаза стали светиться и я видел ее почти как на свету, только теперь черно-белую, контрастную — Люцифина сошла с небес сразу после войны, а Михаэлла лишь 500 лет спустя, при Генрихе. Но с Михаэллой я стала работать почти сразу же… Пусть тогда мы и были полны враждебности. Михаэлла убеждала меня, что участие второго Серафима поможет нам успешнее бороться против Илиас, но я не хотела видеть Люцифину. Даже когда Люцифина проникла на Небеса, собрала души убитых Генрихом Ангелов, её сестер, и вложила в меч, создав Сияние Ангела, идеальное оружие против Ангелов и Богини… И это оружие дала мне — я прогнала её. А оружие отдала тогдашней Владыке. И до последнего дня я откладывала принятие ее помощи, пока она не умерла своей смертью. Я радовалась. — Поэтому ты злишься? Что твоя личная трагедия сделала наше положение хуже, обрекла Люцифину и растроила Михаэллу? — Да… НЕТ! Несколько? По порядку: она бы действительно помогла нам… Но учитывая мою ненависть, такой союз был бы контрпродуктивен. Она может даже предала бы нас опять… Из-за меня и моего несносного поведения. Я точно не жалею о ее смерти. Что касается Михаэллы… Я не думала об этом, но теперь, когда она стала мне… Небезразлична, то да, мне жаль. Но я злюсь на свою глупость в другом отношении. — Она оплакивала ту, кого знала. Я же не знал никого, кого мог бы оплакивать… Хотя теперь мне действительно есть, кого оплакивать, потенциально. — В каком? Тамамо взглянула мне в глаза, и сейчас в них была ярость — Лука. Я сразу поняла, что он сын Люцифины. Михаэла предупредила меня. С трудом, но я позволила принять себе, что он не его мать. Доверила ему вторую девочку в мире, что звала меня мамой, пусть не долго. — Рука Тамамо ударила вниз, пробив корпус, но ее это не волновало, вся её шерсть вздыбилась, глаза сузились — Мне надо было дать волю инстинктам, волю памяти, растереть его в порошок! Я стала слишком человечной. И из-за этого он отрезал ей голову, прямо следуя традициям своей матери — забирать тех, кого я люблю больше всех! — Ты не могла знать. — Я взглянул ей в глаза, но когда попытался воспользоваться эмпатией, то ощутил, будто Тамамо выдавливает их мне. Я сразу же прекратил. — Не могла. — Сурова сказала она. — Но я чувствовала. — Да, вероятно это было бы правильным решением. Лука оказался не просто тварью, но наследственной... Хотя, стоит заметить, что в итоге его мать действительно вроде как исправилась? Хотя ушло у нее на это немало времени. Мне не хотелось поднимать эту тему и в чем то ее обвинять, но спросить надо было. — Ты воспитывала всех Владык Монстров, почему только Алиса? Она вновь расстроилась, но стыдливо починила корабль. — Не всех. Темная рассчитывала на меня — она могла провести лишь одну Предтечу через печать за миг ее накладывания. Она выбрала меня: как самую хитрую, самую тихую, идеальную для мира под оком Илиас. Она наказала мне построить Замок и воспитывать Будущих Владык Монстров. Замок я построила. Владык… Тамамо притянула меня ближе. — Должна сказать, я была тогда той еще сучкой. Вторая Алисфиза была уже взрослой дочерью первой, так что я… Забила. Мне было интереснее копаться в печати, чтобы получить всю свою мощь, да, вижу твой вопрос, не чтобы спасти сестер… Ну максимум как средство для отгорожения от Илиас. Я искала тайные знания, упивалась ненавистью, скрытно осушала целые деревни. С годами я стала тише, добрее и лучше, но Владыки монстров нормально справлялись. Как мне виделось. Поэтому я не вмешивалась. Как оказалось, с каждым годом все становилось все хуже и хуже, пока мы не получили чудовище — Восьмую, Черную Алису. Когда я схватилась за голову — было уже поздно — Генрих прикрыл все мои ошибки, пожертвовав собой. — И Альма сказала, что Черная Алиса все еще жива и работает с Илиас. — Да… Она достаточно могущественна, чтобы сдерживать Темную от пробуждения, так что Илиас не боится равную ей по силе богиню. Это тоже моя ошибка. Неужели ты не видишь? Я видел. Результаты ошибок Тамамо шли как домино, притом грандиозное, падением убивающее тысячи, а громом пугающее миллионы. — Лишь после восьмой я стала действительно переживать о мире и словах, сказанных мне Темной, её наказе. Сразу же соединилась с Михаэллой… — Вряд ли Темная бы это оценила. — О — Тамамо позволила себе улыбнуться, её клыки были особенно заметны сейчас. — Она бы оценила мою работу с ней против Илиас, сказала бы что эту иронию она оценит. Но дружбу? Нет, максимум разрешила бы мне держать ее как питомца и секс рабыню. Что либо иное она сочла бы слабостью или потаканием врагу. — Тамамо фыркнула — Вспоминая это сейчас, Минаги хотела как раз этого, и просила всех сестер не убивать серафима, а отдать её ей. Но ты меня отвлек. Вспомнив наказ Темной, я нашла союзника в лице Серафима, установила свою позицию при дворе Владыки — и стала последовательно воспитывать их лучше и лучше. Сильнее и добрее. Знакомая тебе Алиса и та, труп который мы встретили недавно были самыми добрыми из всех. И моими любимыми. — Доброта склонила их к самопожертвованию. — Да… Только я остаюсь жить, чтобы видеть результаты своих ошибок. Она стала называть меня мамой после случая с печеньем в Замке, когда попыталась его украсть… — Тамамо всхлипнула. — Я знаю. — На удивленный взгляд я ответил — Фиола рассказала. Еще на континенте Илиас. Про печенье, не про маму… — Я была так близка к спасению обеих Алис. Пятнадцатая обманом заставила посмотреть меня ей в глаза и усыпила меня взглядом, после чего… Умерла об меч Марцелла. — Я кивнул. Кстати, это же отец Луки. Один раз случайность, два совпадение, но три... — Когда вы ворвались на ванне, голова Алисы еще катилась по земле. Ты знаешь, что как у могущественного монстра сознание в ее голове было относительно долго? Она успела попрощаться. — Натуральные слезы потекли по её лицу. Я почувствовал, как сердце моё сжалось до размеров горошины, а в груди застрял ком. Тамамо всегда казалась прочнейшей из нас, даже прочнее Эрубети, гибче Михаэллы. — Я кажусь всеведущей, но я плохая наставница. Легендарно плохая — мир еще не из-за кого не оказывался на грани, потому что кто-то просто был плохим учителем. Тут я первая. Она улыбнулась своей шутке, после чего рухнула вперёд, уткнувшись лицом мне в грудь, и зарыдала. Не тихо, не сдержанно, а навзрыд, как маленькая девочка, потерявшая всё. Её тело сотрясалось от безудержных, рваных всхлипов. Я почувствовал, как её руки вцепились в мой плащ с отчаянной силой, будто боясь утонуть. Её девять хвостов, до этого момента всегда бывшие символом её мощи, безвольно лежали на грязном полу трюма, серые и безжизненные. Я не знал, что делать. Любые слова были бы ложью, любым утешениям она бы не поверила. Поэтому я просто сделал то единственное, что мог. Я обнял её. Крепко, насколько мог, прижимая её маленькое, дрожащее тело к себе, зарывшись лицом в её золотистые, пахнущие озоном и кровью волосы. Я ничего не говорил. Просто был рядом. — Две… — прохрипела она сквозь рыдания, её слова тонули в ткани моего плаща. — Обеих забрали… Обеих… одни и те же… В этот момент я многое понял. Она потеряла не ученицу. Она потеряла вторую дочь. И обеих у неё отнял один и тот же род, одна и та же кровь, одно и то же слепое следование Свету. Запах рыбы и потрохов, казалось, отошел на второй план. В затхлом воздухе трюма висело только концентрированное, чистое горе. Я гладил её по спине, чувствуя, как под моими пальцами дрожат её плечи. Вся её сила, вся её магия, весь её интеллект — сейчас всё это было бесполезно перед лицом простой, всепоглощающей боли утраты. И я, существо, прожившее ничтожно малую долю её жизни, впервые по-настоящему увидел её не как лидера, не как могущественного монстра или хитрого манипулятора, а как существо, способное страдать. Никому не нравилось страдать. Её рыдания постепенно стихали, переходя в тихие, прерывистые всхлипы. Она всё ещё не отпускала меня, но напряжение в её теле начало спадать. Наконец она затихла, тяжело дыша. Прошло несколько минут в полной тишине, нарушаемой лишь скрипом корабельных досок и шумом волн. Медленно, очень медленно она отстранилась. Подняла на меня заплаканные, опухшие, красные глаза, постепенно возвращающие зеленый цвет. Её идеальное, вечно юное лицо было искажено гримасой боли. Она неловко вытерла щеки тыльной стороной ладони, оставляя на них кровавые разводы. — Тысячу лет не плакала… — хрипло прошептала она, пытаясь усмехнуться, но получился лишь жалкий, болезненный оскал. — Рушу свой образ. Прямо руинирую. — И все же эта лиса Мать Лжи. Может это лишь очередная, самая изощрённая из её манипуляций? Слёзы, боль… Может ли она играть и этим? Нет, думая так я становлюсь ужасным человеком и совсем уж невероятно плохим лисом. Её эмоции искренни, а история ложится стройно на все, что мы знаем. — Ничего, — ответил я так же тихо, всё ещё держа руку на её плече. — Иногда надо. Она кивнула, будто соглашаясь не со словами, а с самим фактом, что ей позволили эту слабость. Она глубоко вздохнула, собираясь с силами, и её плечи немного расправились. Маска Королевы Кицуне медленно, с трудом возвращалась на место, но теперь я видел трещины на ней. Я всегда буду их видеть. Хотя меня интересовали не трещины, а лицо под маской. — Ладно. — Она отстранилась окончательно и села, подобрав под себя хвосты. Движение было уже более привычным, но в нем не было былой лёгкости. — Ты слышал. Мы в промежности Илиас. Без Алисы, без Духов, которых контролирует Лука… наши шансы… — Она не закончила, но и так всё было понятно. — Они особенно падают, когда я погружаюсь в бюрократию, забывая, что тебе надо научиться сражаться в целом и овладеть духами, что тебе нужно наставление, совет… Ленивая Альма давала тебе этого больше, чем я. Я как минимум должна тебе как та, кто ввела тебя в свод монстров вообще, в свой род, не говоря уже о стратегической необходимости. — Ну это суккубы могут превращать пачками людей в себе подобных и не париться. Тамамо хотя бы переживает. — Для этого ты меня позвала? — Да, для этого. Но теперь я… Сегодня я не смогу. Правда. Владение духами — глубже, чем просто магия. У них есть личность, пусть мы её и стерли однажды. «Мм?» — Я вижу, мы поговорим об этом не сегодня. — Ундины не было, когда Михаэлла и Тамамо рассказали нам про сущность духов, так что даже подслушать это она не могла. Надеюсь духи не ощущают вообще все что я делаю или думаю, это было бы неловко даже без секса. «Я настаиваю, чтобы это было хотя бы завтра.» «Хорошо, Ундина» — Спасибо за понимание. Ты можешь идти. Попроси помощи у Ундины и Эрубети в освоении воды… И боя в целом. — А вот это было обидно. Но справедливо. Честно говоря, я до сих пор понятия не имел, как правильно сражаться. — Заканчивая тему с матерьми… Ты не знаешь кто? — Где? Когда? Ах, да… — Тамамо серьезно задумалась — Первое: у меня нет четкой информации. Но я думаю что это Кассандра Нерид. В период твоего рождения действовало много монстров теоретически способных родить мальчика-человека, но лишь Кассандра имела мотивацию — как эксперимент, чтобы затем просто бросить тебя. Если же придерживаться фантастических теорий, это могла быть и Алифиса 15… — Ой? — Вероятность, что ты убил свою мертвую мать крайне мала. — Не то предложение, что я хочу слышать. Или вообще когда-либо ожидал услышать в жизни. — Это так же могла быть Сфинкс, Я, убившаяся об стенку до амнезии, Черная Алиса, которую нельзя исключать из-за её непредсказуемости, Альма Эльма… Которую… — Нельзя исключать? Мы оба посмотрели в сторону друг друга взглядом длинной в тысячу миль. В такие моменты ощущается скованность, и мышцы не слушаются, когда вы пытаетесь улыбнуться или проявить эмоцию, или заговорить. — Она же не могла? — Есть у нее хоть какие-то принципы? — Да, думаю да… — Теперь и мне пришлось осваивать искусство собирания пота с тела хвостами. Промокли мы оба насквозь, но не из-за влажности трюма. — Да, даже она так бы никогда не поступила в здравом уме и трезвой памяти. Последний раз, когда я её… видел… — Тамамо обнюхала меня и поморщилась. — Она точно не была пьяной. — Трезвой памяти, да. Полагаемся на её принципы. Все в порядке. — Однако она вполне могла забыть. — Ой бляяяяяяяяяя… — Произнесли мы втроем, вместе с Ундиной. Ну что же, очень хорошо, что наиболее вероятный вариант моего происхождения — бесчеловечная Кассандра, которая мертва, наверняка изнасиловала и съела моего отца не запомнив его имени. Опять же, не думал, что окажусь в таком положении, но бывало и хуже.