Наша совместная боль

— Линч, только не говори родителям... Мой соулмейт погиб... — дрожащим голосом произнесла Лили. На заднем фоне слышался детский плач. Вероятно, это плач Лукаса. Егор застыл в недоумении. Он не смог ничего ответить, поэтому просто молчал несколько секунд, после которых его сестра продолжила. — Он ехал с работы. Всё было хорошо, как вдруг я почувствовала невыносимую боль по всему телу! А потом ничего, боль резко прекратилась! Через несколько минут мне позвонили из полиции и сказали, что он погиб в аварии! Линч, прошу, помоги! Через пару часов меня отправят в «Падаль», а до тех пор, пожалуйста, оформи документы на опеку над Лукасом! Он не должен оказаться там, у него ещё вся жизнь впереди! — Тише, Лили, тише! Я... Я не знаю! Я не смогу... Не смогу позаботиться о Лукасе! — попытался успокоить сестру журналист. — Линч, пожалуйста! Я не хочу волновать родителей! Сейчас у меня есть только ты! Умоляю... — Я... Я... Ладно! Ладно... Я скоро буду, — после этого Егор сбросил трубку и побежал к входной двери. Стоило ему её открыть и находу вылететь в дверной проём, как он наткнулся на Джона, вернувшегося из магазина. Журналист удивлённо взглянул на, не менее удивлённое, лицо писателя, после чего побежал к машине. Джон лишь окликнул Линча вслед, пытаясь хоть что-то понять, но в итоге просто пялился на отдаляющийся автомобиль. Всю дорогу Егор думал об одном - о «Падали». «Падаль» - свалка на окраине города, ставшая трущобами, куда отправляют всех «Лишённых» и откуда они больше не могут выбраться. Место окружено забором под напряжением и охранниками, следящими за тем, чтобы «Лишённые» не выбрались оттуда. Назвали эту свалку «Падалью» местные жители, а потом остальные подловили и все стали это место так называть. Журналисту было больно лишь от одной мысли о том, что его сестра будет вынуждена гнить в этом аду до конца своих дней, а он даже не может ничего сделать. Линч был уверен, что писатель чувствовал его боль на себе, поэтому понимал, что он уже наверняка что-то заподозрил. Но Егор не собирался останавливаться или, тем более, возвращаться назад, только чтобы объясниться перед Джоном. Наоборот, он вжимал педаль газа в пол и мчался к сестре быстрее. Уже через минут 40 журналист парковал машину возле дома Лили. Он выскочил из автомобиля, словно кузнечик, с трудом удержавшись на ногах, и побежал к дому. Он бесцеремонно ворвался в незапертые двери и увидел сестру, сидящую на диване и обнимающую сына, сидящего рядом. Она обернулась на звук. Перед Линчем предстало измученное лицо сестры с засохшими дорожками слёз на щеках, красными и опухшими глазами, поплывшей косметикой, растрёпанными волосами и, в целом, измученным видом. Лили поднялась с дивана и подошла к брату. Она протянула ему документ, всё это время лежащий в её руке. «Управление опеки и попечительства по городскому округу ****» гласили заглавные буквы вверху страницы. Всё, что Егору требовалось - это поставить свою подпись внизу страницы. Такое простое физически, но такое сложное морально действие. Журналист понимал, что ещё не готов брать на себя такую ответственность, но он пообещал, что родители останутся в неведении. Поэтому он единственный, кто сейчас может сделать хоть что-то. Линч стоял замерев около минуты, не находя в себе сил даже поднять руку и просто взять документ, что уж говорить о том, чтобы подписать его. Но, в конце концов, Егор всё же решился и аккуратно взял бумагу в свои руки. Он подошёл к столу, взял лежащую на нём ручку и, тяжело вздохнув, поставил свою подпись. Теперь Лукас официально его подопечный, а журналист официально его опекун. Одна эта мысль заставляла кровь кипеть, а волнение сцеплять тело и образовывать ком в горле. Но Линч держался. Он подошёл к сестре, сел рядом с ней и её, теперь только биологическим, сыном на диван и начал болтать. Просто разговаривать ни о чём, лишь бы отвлечь ребёнка, да и самого себя от пессимистичных мыслей, лишь бы хорошо провести последние минуты с сестрой. Прошло около часа. За окном послышались полицейские сирены. Копы приехали, чтобы отвезти Лили в её новый «дом». Среди полицейских машин, в окне Егор рассмотрел и знакомый болотный джип. Что Джон-то тут делает? И как он нашёл это место? Журналист начал щупать карманы. В одном из них он обнаружил «маячок». Видимо, почувствовав боль соулмейта и увидев страх с переживанием в глазах, он заволновался и подкинул «маячок», когда они столкнулись. Линч сделал тяжёлый вздох и встал с дивана. Вслед за ним также поступили Лили и Лукас. Сестра обняла Линча, понимая, что это их последняя встреча. После она присела на корточки и поцеловала сына в лоб, говоря, как сильно она любит его. От этого Лукас забеспокоился. Он понимал, что мама собирается уйти и искренне не хотел этого. Когда она поднялась, он вцепился в её штанину и начал слёзно просить, чтобы она не уходила, на что она лишь грустно улыбалась. Вот, двое полицейских уже вошли в дом. Они встали в прихожей, пристально смотря на Лили, тем самым немо говоря, что ей пора. Она взяла сына на руки, последний раз поцеловала, на этот раз в щёку, после чего передела его Егору. Журналист неуверенно подхватил ребёнка на руки, явно удивившись его весу, который, по его предположениям, должен был быть меньше. А Лукас, как назло, ещё и начал биться в истерике, крича о том, чтобы его отпустили и чтобы мама не уходила. Линч крепко прижал голову ребёнка к своей груди, чувствуя как кофта медленно начинает намокать от его слёз и как маленькие ручки крепко сжимают куртку Егора на спине. Лукас сдался и просто погряз в отчаянии, оставив все попытки бороться. Всё-таки для ребёнка нет ничего сложнее, чем потеря родителей в сознательном возрасте. От этого у журналиста, как у дяди, так и как у брата, сердце обливалось кровью. Он грустно смотрел вслед уходящей сестре, поджав губы и сдерживая слёзы. Вдруг в дом быстрым шагом «ворвался» Джон, удивлённо осматриваясь по сторонам. Как только он увидел Линча, то тут же замер, двигая лишь губами спросив: — Кто она? Ребёнок? Что тут происходит? — Это моя сестра. А на руках у меня её сын. Вернее, теперь, можно сказать, мой сын... — грустно произнёс Егор. — Наш сын! — поправил писатель, заметив документ об опекунстве, подписанный журналистом, лежащий на столе. Ему не нужно было всё объяснять, он итак понял с полуслова. Джон медленно подошёл к Линчу, зашёл ему за спину, развернулся и положил свою руку ему на плечо. Как только тёплая, надёжная, заботливая мужская рука легла на плечо, ободряюще легко сжимая его изящными длинными пальцами, Егору стало заметно легче. Даже боль в груди немного ослабела. Писатель смотрел вслед сестре журналиста также грустно, только вот его грусть была вызвана состоянием Линча, а не ситуацией. Но он прекрасно понимал, как это тяжело, поэтому пытался поддержать, как может. Стояли так парни около минуты, смотря вслед уезжающим полицейским машинам. Но после они всё же отвели взгляды, посмотрев друг на друга. Егор поставил Лукаса на пол, обращаясь к Джону: — Отвези его домой и покорми. Я чуть позже подъеду, — в ответ писатель согласно кивнул, а после опустил взгляд на ребёнка. Он, тем самым стараясь отвлечь Лукаса от происходящего, улыбнулся и сказал: — Ну что, приятель, идём? — Идём... — грустно протянул мальчик, медленно направляясь к выходу. Джон похлопал журналиста по плечу, обращаясь уже к нему: — Я отзвоню, как мы приедем, — после чего писатель пошёл вслед за Лукасом. Линч сопроводил их взглядом, а потом вновь погрузился в свои мысли. Около 20 минут Егор размышлял о том, стоит ли рассказывать родителям. Сестра, вроде как, попросила не делать этого, но журналист был уверен, что не справиться с ребёнком без помощи, так сказать, профессионалов. Это был бесконечный круг, в котором Линч барахтался, как в глубоком море. Стоит ли верность сестре тех проблем, с которыми Егор будет вынужден столкнуться, если не нарушит обещание? Он не знал. Поэтому журналист не придумал ничего лучше, кроме как наконец сесть в машину и приехать к Джону с Лукасом. Приехав домой, первое, с чем Линч столкнулся - это незапертые двери. Либо писатель был слишком озадачен ребёнком, либо просто забыл запереть двери, но так или иначе, это могло закончиться плохо. В дом могли пробраться грабители или какие-то звери из леса. Егор поставил себе пунктик, согласно которому обязательно сделает выговор писателю за такое легкомыслие, учитывая то, что теперь какое-то время они будут жить с десятилетним ребёнком. Журналист, всё-таки, запер двери, после чего прошёл на кухню, откуда слышалось бренькание посуды. Там за столом сидел Лукас и ел, явно на скорую руку приготовленную яичницу. Вернее, он не столько ел, сколько бесцельно ковырял еду вилкой, окидывая её грустным взглядом. Джон же сидел рядом, но был полностью поглощён телефоном, от которого не открывал глаз ни на секунду. К слову о писателе, приехав, он так и не позвонил. Видимо, и это забыл. Через несколько секунд пристального взгляда Линча, писатель, видимо, почувствовал его и поднял голову. Он бросил краткий взгляд на мелкого, после чего встал из-за стола и подошёл к Егору. Джон положил свою руку на плечо журналиста, развернул его лицо к выходу, после чего чуть подвинул руку к лопаткам и слегка надавил на них, призывая Линча пойти вперёд. Егор писателя понял и сам вышел из комнаты в коридор, где облокотился на стену, скрестив руки на груди и уставившись на Джона недовольным, вымотанным и одновременно печальным взглядом. Писатель выдохнул, после чего сказал: — Ну давай, рассказывай, — а в ответ получил целую историю. Журналист рассказал. Он рассказал всё. И про родителей, и про сестру, и про её ныне погибшего соулмейта, и про Лукаса. А Джон молча, но по глазам видно, что внимательно слушал. Внимал каждому слову, понимающе покачивая головой. А большего он сделать и не мог. Под конец рассказа Линча писатель так и не сказал ни слова. Он просто притянул к себе Егора, обвив руками талию и плечи, крепко сжав в тёплых объятиях. И тогда оба почувствовали облегчение. Боль практически полностью утихла, а тревожность вовсе бесследно исчезла. Журналист ещё несколько секунд помялся в нерешительности, но после ответил на объятия, обхватив руками шею Джона. Так парни простояли около минуты. Это была самая долгая, в хорошем смысле этого понятия, минута в жизни каждого из них. Они даже не заметили Лукаса, доевшего и вышедшего из кухни, пялящегося на них уже полминуты. Но, разорвав объятия, они всё же обратили на мелкого внимание. Линч подошёл к нему, присел на корточки и заглянул в глаза, немо спрашивая: «Что случилось?» Лукас, грустно вздохнув, лишь отрицательно помотал головой и, намеренно шаркая ногами, пошёл по коридору в гостиную. Егор поднялся с корточек и собирался уже пойти следом за малым, как вдруг его остановил писатель, заботливо и ласково сказав: — Я с ним поиграю, а ты иди поешь, — в ответ журналист согласно, но как-то неуверенно покачал головой, а после пошёл на кухню, где его ждала готовая и уже остывшая яичница. Джон же пошёл следом за Лукасом, уравнивая свой шаг с его. День прошёл удивительно быстро. На его протяжении парни играли с мелким, всеми силами отвлекая его от мыслей о родителях. Они играли в плейстейшн, гуляли вокруг дома, в теории учили Лукаса водить машину, просто болтали. За это время писатель даже пару раз флиртовал с Линчем, но постоянно оказывался отвергнут, но не обижался. Проблем, вообщем, не возникало, пока не наступил вечер. Тут парни столкнулись с тем, что не знают, куда укладывать малого. Но Лукас сам быстро решил эту проблему, сказав парням: — Дядя Линч, а можно я буду спать с тобой? — Да, конечно, — слегка удивлённо ответил Егор. — О, я тоже с вами! — радостно воскликнул Джон, на что тут же получил раздражённый вздох журналиста. После этого писатель лишь сказал грустное «Ладно..», но по загадочной ухмылке было понятно, что сдаваться он не намерен. Ночь. Писатель стоял у двери в спальню, прислушиваясь к звукам за ней. Тишина. Он чуть приоткрыл дверь, ещё внимательнее вслушиваясь. Тихое сопение. Линч с Лукасом уснули. Тогда Джон пошёл в гостиную, переоделся в домашние шорты, вернулся в спальню и аккуратно, чтобы никого не разбудить, подлёг к Егору на край кровати, приобнимая его за талию. После, он практически сразу заснул.