В любви, как на войне

На удивление, уснул я вчера быстро. Но слова генерала даже сейчас продолжают звучать в голове, подобно последствию оглушения. Что он вложил в них, и правильно ли я понял? Эти вопросы мучали меня, но не так сильно, как жажда. Пить хотелось сильнее. Генерал уехал рано утром, часов в шесть. У него появились дела, не требующие отлагательств. Дела, в которые я — обычный «мальчик на побегушках» — посвящён не был. Сквозь дремоту я слышал, как Кэмпбелл шнуровал ботинки, сновал туда сюда, отчего доски недовольно скрипели. А потом дверь, издав тихий стук, закрылась. Скованный усталостью и скукой, я вновь провалился в сон. Пришло время просыпаться. Я разлепил отяжелевшие веки и уставился в потолок, залитый светом рассветного солнца. Только сейчас осознал, что спать на полу далеко не так приятно: спина ныла, конечности затекли и прозябли под открытым окном, а в голове, съехавшей с подушки ещё во сне, стучала мучительная боль. Не без усилий, конечно, но я поднялся, вышел в коридор и попросил прислугу принести мне воды. Да только разобрать мою бессвязную речь, вызванную крайним дискомфортом, удалось не сразу. Когда жажда утихла, в голове вновь зажглись мысли о генерале. Но долго маяться не пришлось, ведь меня ожидала встреча со штабс-капитаном Вайсом, коему я обязался передать карты с пометками. По счастливому стечению обстоятельств, он проживал в соседней деревушке. Встретив Вайса, я удивился тому, насколько же он соответствовал своей цветной фамилии. Штабс-капитан был мужчиной средних лет, носил белые усы и бакенбарды. Волосы его, более белые, чем свежий лист бумаги, собрались в небольшой хвостик. Кожа, несмотря на преклонный возраст, оставалась чистой и светлой. Но вот глаза испугали и поразили меня более всего: бледно-серые, почти прозрачные, словно у призрака. Видимо, успели выцвести, оставив память о безутешной юности и обременительной зрелости. Ожидает ли тот же исход глубокие синие глаза генерала Кэмпбелла? Я бы сравнил Вайса с полуживым приведением. И ходил он, подобно фантомам, которыми старая служанка любила пугать меня с Леоном в детстве: передвигался по комнате, почти не перебирая своими полноватыми ножками, точно плыл, как каравелла по водной глади. — Да-да, припоминаю такое, — продолжал говорить он сам с собою, игнорируя моё приветствие. — Припоминаю… Теперь он напоминает мне сумасшедшего: бегает по всему помещению своими стеклянными глазами, но боится взглянуть на меня. От этого на меня накатывает встречное чувство страха, будто защитная реакция. Обхожу старинный шкаф, набитый писаниной, чтобы оказаться поближе к узенькой двери, к выходу. — Генерал Кэмпбелл попросил передать вам, — протягиваю стопку завязанных бантиком бумаг, но Вайс не спешит принимать их. Медлит, испытывая моё шаткое терпение. — Да-да, — повторяет это снова, и мои чувствительные нервы готовятся оборваться. Сколько раз он повторил это «да-да»? Десять? Если честно, я даже не знаю, как реагировать. А всё ли с ним действительно в порядке? Можно ли доверить подобному человеку важные карты? С одной стороны, Кэмпбелл приказал мне передать их, а с другой... Да какая тут может быть другая сторона? Я человек безропотный: если генерал дал мне поручение, то мне необходимо его выполнить. Больше причитаний потом выслушаю, коли оставлю эту передачку при себе. — Штабс-капитан, стоит ли мне кого-нибудь позвать? — очень надеюсь, что да, потому что очередного бессмысленного «да-да» я не выдержу. — Может, я могу помочь вам чем-нибудь? Вайс кивает, но молчит. Взгляд его всё такой же отстранённый, что и прежде. Мне его даже жаль. Что случилось с тем человеком, чей портрет висит на стене? На картине он молодой светловолосый парень с ослепительной улыбкой. А сейчас он чудак, который не может формулировать собственные мысли. В какой момент его жизнь стала такой? А главное, как избежать подобного мне… — Отец! — со стороны длинного коридора слышится звонкий голосок. А потом я отчётливо распознаю торопливые шаги. В худощавом мальчике я узнаю Вайса младшего. Ему достались те же черты лица, те же белёсые волосы, которые можно бы было принять за седые издалека, те же серые глаза, яркость которых ещё не успело съесть время. Мальчишка чуть младше меня — лет шестнадцать, больше не дам. — Здравствуйте, — здороваюсь я, обрадовавшись приходу здорового человека. Вот и моё спасение. — Я принёс вашему отцу карты, которые мой генерал попросил передать. Светловолосый парень кривится. Смотрит то на меня, то на отца, то на стопку, в которую я так отчаянно вцепился. Этот взгляд начинает смущать и даже кажется неприличным. — Отцу? — сын недовольно хмурится. — Да, штабс-капитану Вайсу, — поясняю я, а самому становится ещё неудобнее, чем прежде. Будто я попал в место, где не должен был оказаться. — Я перед вами, — юноша протягивает свои руки, намекая на то, чтобы я отдал ему необходимое. Как он может быть штабс-капитаном? Начинаю невольно вглядываться в черты его лица и нахожу мелкие морщинки, которые не удалось рассмотреть прежде. Затем на его шее проясняются небольшие рубцы. Неужели, не обманывает? И взгляд у него серьёзный. В разы взрослее моего. Как я мог дать ему шестнадцать несколькими минутами ранее? В данный момент передо мной стоит не мальчишка, а настоящий мужчина. — Простите, — улыбаюсь в замешательстве и отдаю перевязанные карты. — Просто… — Спасибо, — пересекает бестактно, но эффективно. По его тону без проблем делаю вывод, что моя миссия в этом доме окончена. У ворот дома меня уже ожидает коляска. Внутри тесновато. Всё доверху забито нашими с Кэмпбеллом вещами, хотя, как мне казалось, брали мы с собой немного. Просто кибитка, в которой мы выезжали, была свободнее. Но, тем не менее, Эван сегодня утром уехал в комфорте, а я вынужден упираться коленями в жёсткую сумку. Мог бы захватить с собой хоть что-нибудь. Хотя бы собственное барахло! От деревни Пассау до пункта назначения, как я рассчитал, ехать совсем недалеко. А одиночество и сменяющиеся за окном немецкие пейзажи смогли поднять моё настроение и сделать взбалмошное утро чуть спокойнее. Я прислонил горящий лоб на прохладное стекло, мгновенно запотевшее в ответ, и опустил глаза на дорогу. Приехали мы даже раньше, чем я мог предполагать. У генерала в Баварии проживают знакомые, о которых он мне, конечно же, ни слова не сказал. Надеюсь, что эти самые знакомые догадываются о моём прибытии. А то приехал какой-то чудаковатый рыжик и просит предоставить ночлег. Кто же такого пустит? Домик на звание особняка не претендовал: маленький, вымощенный белым камнем, но с виду уютный, ухоженный и аккуратный. Сразу видно, что денег у хозяев немного, но хороший вкус в арсенале имеется. Да и местечко, можно сказать, лакомое. Двухэтажное здание стоит в шаговой доступности от центра города и главной площади. Это меня радует! Шагаю по заросшей дорожке и уже умираю от предвкушения, пока кучер кряхтит, таща чемоданы. Я так давно не был в городе, что мечтаю выйти как-нибудь вечерком, прогуляться и пройтись по ярмаркам, поглазеть на разодетых баварских девушек, вдохнуть полной грудью воздух свободы, которой мне очень не хватает. Да, выйти прогуляться нужно обязательно… Уже хватаю металлический дверной молоток, чтобы хорошенько стукнуть им, как дверь открывается сама. Видимо, моё прибытие не осталось незамеченным. Из-за порога тут же высунулась женская голова. — Вы, должно быть, Леон? — женщина улыбается во все тридцать два зуба, и в один момент эта улыбка начинает казаться мне до жути неудобной. И не из-за того, что дама мне неприятна, или сам жест кажется напыщенным. Скорее, из-за того, что я в замешательстве. Почему она так рада мне? — Всё верно, — говорю я, пытаясь выдавить хоть наполовину такую же радостную гримасу, коя сковала челюсть женщины. — Я фрау Беферт, — она будто состоит из дружелюбия - настолько сильно излучает его. — Да что же вы стоите?! — взмахивает руками и тут же отходит в сторону, освобождая проход. — Заходите быстрее, вы наверняка устали после длительной поездки! — Благодарю, вы очень милы, — теперь мне действительно хочется улыбаться. Почему-то с ней я ощущаю себя дома. Кажется, что могу быть настоящим собой, а не чьим-то зеркальным отражением. — Вы не голодны? — мельтешит чуть впереди, указывая слуге место, где можно оставить вещи. — У меня отличный повар! Сегодня на обед отварные фрикадельки под соусом и кнедли… — Не сочтите за грубость, но мне желательно не есть сразу после дороги... Уверен, что у меня ещё будет возможность самостоятельно убедиться в таланте вашего повара, — вхожу вслед за хозяйкой в гостиную и вижу шикарный семейный портрет. На нём изображена фрау Беферт и, судя по всему, её муж. Тут они юны, влюблены в друг друга и счастливы. Руки мужчины нежно лежат на женских плечах, а взгляд девушки прикован в возлюбленному. Эта картина вызывает у меня лишь приятные чувства. Я бы хотел поблагодарить художника за проделанную работу. — Это ваш муж? — уточняю я, указывая на картину тёплым взглядом. — Да, — женщина заметно бледнеет, а весёлый румянец исчезает с её щёк. — Не правда ли, удивительно красивое полотно? — киваю в ответ. — И мой муж наверняка понравился бы вам… — Что же случилось? — вопрос невольно выскакивает изо рта, и я тотчас краснею. А фрау, тем временем, приобрела бледность покойницы. — Он погиб восемь лет назад, — женский голос звонко дрогнул. — Мне очень жаль, — хочется как-то успокоить её. Но я не знаю, чем можно унять подобное горе. — Несчастный случай, — заправляет каштановые волосы с редкой проседью за уши и садится в кресло, жестом предлагая мне сделать то же самое. — Был кавалеристом, — в уголках глаз появляются еле заметные слёзы. — Неудачно упал с лошади, а затем по нему пробежались остальные. Этого нельзя было изменить в самый разгар битвы. Смерть была неизбежна, — голос вздрагивает. — Все рёбра ему переломали...затоптали моего Уве… Звучит непозволительно горько. Мне искренне жаль фрау Беферт. Хочется, чтобы она перестала нести этот крест за собой и приняла смерть мужа. Она чертовски сильная, если смогла пережить смерть любимого человека, не опустив руки. Иногда я ненавижу себя за излишнюю болтливость и неумение держать язык за зубами... Сейчас бы поддержать её, но все толковые слова и нелепые подбадривания вылетели из моей постыдной головы. Да и разве стоит ей что-либо говорить? Эта стойкая женщина точно успела переслушать сотни, тысячи соболезнований. Ей не нужна жалость - ей необходима обычная поддержка. Поэтому мы сидим в тишине. И мне кажется, что каждый из нас понимает, что молчание в данную минуту значит намного больше, чем пустая болтовня, которая только разворошит и без того болезненное прошлое. Вот фрау приходит в себя. Встаёт, поправляет платье и вновь готова улыбаться и сиять. Даже морщинки, основательно расположившиеся на немолодом лице, не сделали её менее привлекательной в ту секунду. Возраст будто добавлял ей некий шарм, намекая на то, что у этого человека есть важная история. Я убеждён, что этой милой вдове есть о чём поведать. — У вас в городе красивые улочки. А домики будто сказочные, — начинаю я издалека. — О, да, это поистине правда! — ей явно приятен этот комплимент. На то и было нацелено. — Фрау, не могли бы вы мне подсказать? — засовываю руку в карман брюк и достаю сложенный лист бумаги. — Далеко ли находится дом по этому адресу? Женщина перехватывает записку, переданную мне Гиббсом. Щурится. Видимо, её мучает близорукость. Подтверждаю родившуюся теорию, взглянув в лицо Беферт: на прямом носу остался красноватый след от оправы. — Да это же в паре кварталов отсюда! — Беферт возвращает мне бумажку. — У вас хорошо с ориентированием на местности? Или мне попросить проводить вас? — Думаю, я справлюсь самостоятельно, — самонадеянно сказал я, чтобы не привлекать излишнее внимание к обители возможного колдуна. — Вам стоит идти прямо по нашей улице, — немка подошла к окну и указала пальцем на дорогу. — А во-он там, видите? — я не совсем понял, что должен был увидеть, но кивнул. — Там сверните налево, — фрау согнула руку в кисти, имитируя поворот. — Рядышком будет мастерская, — женщина мечтательно прикрыла глаза, — там герр Шмидт починил мне ценную цепочку... Руки у него золотые!... Так вот, буквально пару метров, а там и ваш домик, я полагаю… — Спасибо, фрау Беферт, — я уже развернулся, как она мне крикнула вдогонку: — Называйте меня Элли! Откиньте эти формальности! Сказать, что я хорош в ориентировании, было... неразумно. Как выяснилось, в географии я оказался дилетантом. В чём моя вина, если все дома в этом районе выглядят одинаково?! Различаются только изгороди, да и то не всегда. Налево-то я свернул, но, как стало известно через десять минут, пришёл не туда. Я очутился в прекрасном заросшем зеленью тупике, но меня это никоим образом не устраивало. Пришлось возвращаться обратно. Тут уж я был уверен, что заблудиться ещё больше невозможно. Но и здесь совершил глупую ошибку. Виновата железная телега, которая показалась мне знакомой. Я без заминки повернул. Не сомневаюсь, что будь этот возок живым — совершенно точно высмеял бы меня. Бродил среди одинаковых построек около получаса, хотя должен был дойти до указанного адреса в течение десяти минут. На моё счастье, рядом оказалась маленькая девочка, которая, заметив мои метания и растерянное выражение лица, не постеснялась подойти и помочь. Дом Сперандио нисколько не отличался от остальных. Стандартно-белый, обитый по краям и этажам досками из тёмного дерева. Я уверенно поднялся по ступеням и постучал, не чувствуя, на удивление, ни капли волнения. Дверь приоткрылась лишь на пару сантиметров: она была закрыта изнутри на цепочку, которая мешала отворить её полностью. — Вы кто? — прохрипел прокуренный голос. — С какой целью пришли ко мне? — человек, коего я не смог различить в дверной щели, явно настроился недружелюбно. — Добрый день! — я решил действовать от обратного: растопить лёд доброжелательностью. — Я хотел бы забрать у вас одну книгу… — Вы опоздали! — злобно буркнули по ту сторону, и дверь с грохотом захлопнулась. Я вздрогнул то ли от шума, то ли от удивления. — Но я ехал к вам издалека! — мой голос начал становиться раздражительным. — Я несколько дней провёл в пути, чтобы попасть к вам, — ну да, приврал немного, но на благо же, — а вы дверь у меня прямо перед носом закрываете?! — Я больше гостей не принимаю, ничего не могу поделать, — показывая напускную скуку, мой собеседник вдобавок зевнул. — Что?! — от досады я был готов ударить кулаком в стену или вовсе разбить горшок с цветком, который стоял заманчиво близко к моей ноге. — Проваливай! — растягивая гласные, протянул Сперандио. Сдаваться было нельзя, но долбить в проход и пачкать руки не хотелось. Я уселся на скрипучую ступеньку с усилившемся ощущением неудовольствия. Голова начала раскалываться, и я умостил её на коленях подогнутых ног. Испортил же этот старик моё настроение! Мне будто заняться больше нечем. Мечтаю бегать по городу, отыскивая его дом, а потом слушать невежественные высказывания... Тоже мне! — Ты ещё там? — Да... Где же мне ещё быть? — оборачиваюсь на закрытый вход. — Не уйду, пока на порог не пустите. Ожидаю, что с минуты на минуту мужчина ляпнет что-то в духе: «Да проходи ты уже, настырный какой!» Однако ничего подобного не случается. Нужно что-то придумать, потому что старческое упрямство и юношеская настойчивость до добра не доведут. Строю в голове великие планы, а вслух жалко протягиваю: — Пожалуйста, — гляжу на плывущие в небе облака. Даже спокойно становится, и постепенно на смену гневу приходит смирение. — Я обещал товарищу прислать книгу «для Ганса», а теперь вы ме… Не успеваю закончить мысль, как меня перебивает звук щелчка. Дверь резко распахивается. — Почему же ты раньше молчал?! — немощный старик смотрит на меня перепуганными глазами. — Проходи давай! Заходи быстрее! — Сперандио нервно заталкивает меня внутрь и сразу же закрывает дверь на цепочку. Видимо, ему есть, чего бояться. Обитель волшебника показалась мне захламлённой. Повсеместно стояли коробки, а на полу лежали скомканные свитки. Не было ни одного пустого угла. А пыль, скопившаяся в воздухе, побудила меня на громкий чих. — Для Ганса... — многозначительно прошептал старик и побрёл в сторону огромного шкафа книг, который протянулся по обе стены и до потолка. Похоже, что сперва ему придётся попотеть в поисках нужного сборника. Повезло, что время у меня есть, и я никуда не тороплюсь. Помимо мусора и всяческой ерунды здесь есть любопытные вещички, стоящие внимания: склянки со странной переливающейся жидкостью, сборы в банках, гадальные карты... Но более всего меня привлёк пустой сосуд. На вид он был сделан из стекла или хрусталя — чего-то хрупкого. Я не удержался и дотронулся до него, оставив заметный отпечаток. Он ясно портил всю картину и чистоту. Подобно преступнику, я решил удалиться с места преступления. Авось пронесёт, сделаю вид, что ничего не делал. Но не тут-то было. Прежде пустующую ёмкость стал наполнять жёлто-зелёный дым. Этого можно было не заметить, ведь я отошёл в другой конец комнаты, но появление странного газа начало сопровождаться щёлкающим звуком. Я остановился на месте, как вкопанный, и медленно повернул голову к источнику звука... Ну кто меня просил лезть к этому сосуду?! Этот старикашка кое-как впустил меня к себе — теперь пощады не ждать… — Как ты это сделал?! — мужчина схватился за отросшие седые волосы. — Я не хотел! — в испуге я выпалил первое оправдание, пришедшее в голову. — Я могу вам заплатить... Мне... — стоять стало тяжело, а ноги подкосились. Кто знает, что на уме у этого ведьмака-одиночки. — Но этого не может быть! — Сперандио подлетел ко мне и протянул морщинистую ручонку. — Я годами ничего не мог сделать, а какой-то рыжий отпрыск просто взял и... — оттолкнув меня в сторону, маг подобрался поближе к прозрачной коробке. — Твои предки занимались магией? — Нет... — неуверенно протянул я. — Мой отец — отставной офицер. — Кроме отца у тебя никого нет что ли? — он фыркнул. — Брат... мать, — на последнем слове мой голос жалко дрогнул. Моя мама умерла, когда нам с братом ещё девяти не было, но успела унести в сырую землю самые светлые и тёплые воспоминания моего детства. Несмотря на нескольких нянь, в чьи обязанности входило наше с Леоном воспитание, матушка всегда предпочитала заниматься с нами самостоятельно. Она читала нам детские книги и рассказывала забавные истории, не отходила ни на шаг во времена болезней, учила алфавиту. Отец никогда не разделял её увлечений. Для него эта любовь по отношению к детям казалось неправильной. Возможно, он понимал, что столь сильные чувства, какие она питала к нам, эта женщина никогда не сможет подарить ему. Этот человек всё осознавал, а потому завидовал, словно малое дитя. Самый пламенный след выжгла на моём сердце мама. Я до сих пор помню нашу с ней последнюю прогулку в лесу... Перед тем, как она слегла и заболела. Я терпеть не мог ходить на охоту с отцом и не разделял его развлечений. Но самый дорогой для меня человек изменил моё представление о той глуши, в которой мы находились. Мне не пришлось видеть истекающих кровью животных, а после тащить их родителю, пачкая в крови детские руки. Мама срывала ветки деревьев и низкорослых кустарников, собирая их в зелёный букет, а я закидывал её глупыми вопросами, дёргая за подол пышной юбки. Миссис Мюрат всегда носила длинные женственные платья, но постоянно ворчала из-за их неудобства. Она, кажется, знала ответы на все-все вопросы. Никогда не просила меня замолчать и ни разу не закатывала глаза, как это любил делать её муж. В моей памяти она навсегда осталась той молодой женщиной, которая собирала травы в лесу, которая трепала меня по голове и которая поила лекарствами, когда я заболевал. Я сохранил в голове её очаровательный портрет: длинные медно-рыжие волосы, которые она всегда закалывала в высокую причёску; умные глубокие глаза, отливающие изумрудным свечением; тонкие тёмные брови, которые она поднимала в моменты особенного веселья. Её внешность нельзя было назвать обычной, но благодаря уникальности она становилась только прекраснее. В начале зимы мама заболела. У неё была температура и сильный кашель. Она плевалась кровью. Отец вызывал лучших врачей из города — те, все как один, прописывали пилюли, потом выходили в отцовский кабинет и говорили ему единственное слово: «Всё». Тогда я не мог понять значение этого слова, но отец, слыша его, каждый раз закрывал лицо рукой, пытаясь скрыть слёзы. Мы с братом бегали к маме на протяжении недели, но в воскресенье она окончательно занемогла. У неё начался бред. Тогда я и понял смысл, который лекари закладывали в это многозначительное и лаконичное «всё». Отец готов уж был послать за священником, но мать потрескавшимися от сухости губами прошептала: «Прошу тебя, не надо». Голос её настолько осип, что я даже не узнал его. Мне показалось, что этот голос принадлежит не ей. Да и эта бледная женщина, если её можно так назвать, выглядела чужой. Воистину, передо мной лежал живой труп. Я никогда не смогу выкинуть этот пугающий образ из головы... Она умерла той же ночью. Слуги отвели меня с Леоном в другую комнату и не разрешили даже попрощаться. До сих пор не могу простить им этого. Я помню, как плакал без остановки после её смерти: истерика на завтрак, скорбь на обед, исступление на ужин. Мой брат будто не понимал происходящего. Он не проронил ни одной слезинки... Однако потом я взял в толк, что он переживал это горе по-своему. Он нуждался в тишине. Проводил наедине с собой целые дни, не разговаривал ни с кем. Подобное состояние было и у моего отца. Опустошённость. Прострация. Вместе с собой мама забрала из нашей семьи любовь, но это я обнаружил гораздо позже. Была ли она ведьмой? Вопрос спорный. Пожалуй, никто уже не сможет дать на него ответ. Некоторым тайнам суждено остаться нераскрытыми. Единственное, что я могу знать точно — крест она не носила. В реальность я возвращаюсь без охоты. Всё тело в мурашках, а руки немного дрожат, несмотря на то, что в помещении тепло. — Держи, — старик подаёт мне книгу, такую же потасканную жизнью, как и её хозяин. — Благодарю вас, — наконец-то она у меня! Думал, что этот момент не настанет. — Разреши дать тебе кое-что ещё, — мужчина притихает. — Лично тебе. Протягивает мне маленький бумажный свёрток, который и не весит вовсе. Что же там внутри? Раскрываю обёртку, которая поддаётся моему упорству не сразу. Вижу небольшой зелёный камень, размером чуть больше серебряной монеты. Но этот цвет кажется родным и близким. Он напоминает мне глаза матери. Главное — не расплакаться сейчас перед этим заносчивым Сперандио, чтобы не объясняться. Хотя, похоже, что он и так всё знает. Глядит на меня пронзительно, ждёт реакции. — Что это? — спрашиваю я и сжимаю в руке драгоценность. — Я чувствую в тебе силу, — говорит так, словно констатирует всем известный факт. — Развивай её. А это пусть будет тебе оберегом, — хватает меня за плечо и тащит к выходу. — Не поленись потом зайти и сделать вместе с ним кулон, — Сперандио выталкивает меня на улицу. — А теперь проваливай! — Спа... — хлопок двери, — ...сибо. Ну и чудак... Тем не менее, то, за чем я явился к этому чудаку, теперь у меня на руках. Книга, а вдобавок и странный камешек. Отлично! Что там фрау Беферт говорила про мастерскую?... Вернулся я уже вечером. Как же быстро летит время! Прислуга встретила меня на пороге и сообщила, что все только что сели ужинать, а я могу присоединиться. Мой желудок, не видевший еду с утра, требовательно заурчал, выражая согласие. — О! Леон! — крикнула Элли, как только я оказался в тесной, но уютной столовой. — Мы как раз только что о вас говорили! Присаживайтесь, прошу! Меня обсуждали? Интересно... Только сейчас отрываю взгляд от жизнерадостной женщины и замечаю Кэмпбелла. Сидит и смотрит на меня пристальным взглядом. Видно, как он оживился с моим появлением в этой комнате. Не нравится оставаться тет-а-тет с фрау Беферт, генерал? Занимаю место справа от хозяйки дома. Получается, что теперь я сижу прямо напротив Эвана. В голову вновь лезут догадки, которые я отметал целый день. А мужчина, как назло, не сводит с меня хищных глаз. Это приводит к тому, что я сбиваюсь с мыслей и отчаянно стараюсь не раскраснеться перед фрау. — Прошу прощения, задумался, — признаюсь я на вопрос вдовы. — Не могли бы вы повторить ещё раз? Кэмпбелл еле сдерживает себя, чтобы не засмеяться. Ему прямо-таки не терпится, но держит он себя на высоте. Специально меня вывести хочет что ли? — Вы не очень собраны сегодня, мистер Мюрат, — подмечает он сдержанно. Видимо, только я слышу в его голосе некое ехидство. — Не сердись на мальчика, у него был сложный день, — говорит Элли грозно, будто ругая Эвана. Кем она ему приходится, если позволяет себя так вести? Кэмпбелл, как маленький послушный щенок, замолкает. Делает вид, что ест, но на самом деле просто ковыряется в еде, изредка погружая в рот маленькие кусочки. Смотреть мне на него крайне неловко. Хочется сбежать наверх и закрыться в комнате, лишь бы не видеть его ангельского лика... — Спасибо, было очень вкусно, — я отодвигаю тарелку чуть в сторону. — Наверное, сегодня мне стоит лечь спать пораньше, — встаю из-за стола, хотя пришёл буквально пять минут назад. Некрасиво, но идеальными манерами я никогда не обладал. — Леон, не составите нам компанию? — Беферт строит глазки, умоляя меня остаться. — У «мальчика был сложный день», — с умным видом повторяет генерал слова фрау. — Я помогу ему расположиться в гостевой. Эван явно рад, что может покинуть столовую. Это видно невооружённым взглядом. Вылетает от Элли, подобно пуле, а я кое-как поспеваю за ним. Так непривычно подниматься с ним бок о бок по лестнице. Наши плечи касаются друг друга, и я чувствую детскую неловкость. От волнения не знаю, куда деть собственные руки, да и себя в целом. Кэмпбелл же ведёт себя непринуждённо. Даже, как мне кажется, специально идёт параллельно со мной, хотя вполне мог пройти чуть вперёд. Мои покои в доме фрау Беферт невелики: кровать, письменный стол, зеркало и комод. Но мне большего и не нужно. Задержимся мы здесь, в конце концов, ненадолго. — Ну как вам моя тётушка? — вскользь задаёт вопрос Эван, и протискивается в комнату сразу после меня. — Она ваша тётушка? — глупо повторяю вопрос и пялюсь в зеркало, в котором вижу отражение Эвана. Не безосновательно жду, что он выкинет какую-нибудь колкость. — А что? Мы не похожи? — Кэмпбелл старается повторить уникальную улыбку Элли, но выходит у него слабо. Паршиво, но смешно. — Ну не знаю, — делаю вид крайней задумчивости. — Может, что-то и правда есть. Возможно, надень вы такое же платье — я бы увидел большую схожесть. — Боюсь, что тётушка Беферт неправильно поймёт, если я попрошу её одежду. А что? Звучит интересно. Я бы поглазел на Эвана в пышной юбке и какой-нибудь блузе с объёмными рукавами. А в совокупности с его вечно злым и недовольным лицом это стало бы ещё более любопытным зрелищем. Правда, опасаюсь, что стань я свидетелем чего-то подобного, то вряд ли проснулся бы на следующий день. Генерал не взял бы в расчёт даже свою симпатию. Мне всё больше кажется, что мы оба сейчас находимся в спальне только по одной причине. Нас мучают одни и те же сомнения и незакрытые вопросы, но никто не решается начать разговор первым. Каждый хочет получить ответ, который удовлетворит его. И хорошо, если у нас одинаковые желания. Из-за воцарившейся тишины я услышал жалобный вой ветра за закрытым окном. Он напоминал меня. Такой же жалкий тюфяк. Пора уже собраться и расставить все точки над и! Мы взрослые люди, а то, что было произнесено по пьяни — лишь недоразумение. И это нужно сейчас же огласить, чтобы не оставалось недосказанности в наших отношениях. Эван, как никто другой, понимает это. Он должен это осознавать! Вот сейчас, с минуты на минуту, скажет: «Мюрат, забудьте всё, я говорил неправильные вещи». Ну, или: «Мюрат, не знаю, что вы там себе напридумывали, но выбросьте эти глупости из головы». При этом ещё так скривится, будто лимон съел. Или выдаст что-нибудь… Я услышал крайне неприятный скрип половиц позади себя. Как же я пожалел, что стоял всё это время к генералу спиной. По телу прокатился лёгкий озноб, предвещавший худшее. Но, игнорируя это неприятное чувство, пришлось собраться с духом и повернуться к Эвану. Его прекрасное лицо оказалось ближе положенного. Мы стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Я глянул через его плечо, на деревянную дверь: дистанция оставляла шанс на трусливый побег. — Разрешите уточнить? — неуверенно произнёс я. Во рту в одно мгновение пересохло. Зрительный контакт так и вовсе мешал сконцентрироваться, и мысли спутались воедино. Язык предательски заплёлся. — Разрешаю, — кивает мне с лёгкой улыбкой. В глазах так и блистает гордость. Он явно чувствует своё превосходство и не гнушается пользоваться им. Я растерялся. Мой запал иссяк. Показалось, что я вновь стал тем мальцом, чьи ноги одеревенели на поле боя. Страх сковал меня с новой силой; отчасти от осознания того, что это и есть конец - в одном из смыслов. Завершение той связи, которая образовалась между нами с Эваном за столь непродолжительный срок. Исход наших переговоров будет один, и я с тяжёлым сердцем признаю, что он меня не устраивает... Но я сам завёл эту тему. — Прошу простить меня, если я сделал ошибочные суждения, — я чувствую, как горят мои уши. — Я просто желаю узнать, правильно ли истолковал ваши слова... Выражение лица генерала нечитаемо. Я даже начинаю сомневаться: а помнит ли он прошлый вечер? Однако Кэмпбелл отмирает. — А как вы их истолковали? — лукаво косится на меня. — Мистер Мюрат, вы мне объясните, тогда я смогу ответить на ваш вопрос. Генерал вновь ставит меня в неловкое положение. Всю эту кашу заварил он, а я должен расхлёбывать. Теперь я краснею ещё больше. Почему же так стыдно? Вероятно, в данный момент похожу на рака больше, чем на человека. Как я должен разъяснить его признание, если сам не до конца понимаю его смысл? Мне бы кто разжевал всё, да по полочкам бы разложил. Я, пожалуй, даже поблагодарить бы удосужился. Из меня вылетают неразборчивые междометия. Переминаюсь с ноги на ногу и надеюсь, что мужчина прочитает мои мысли. Раньше у него это получалось. — Если вы хотите знать, — начинает Кэмпбелл, — то от своих слов я не отказываюсь. Возможно, мне не стоило вам открываться, но сделанного не воротишь. — Вы ведь понимаете всю неправильность этих отношений? И я сейчас говорю не только о разных ступенях иерархии, — в ответ генерал только шумно вздыхает, опуская глаза на ковёр. Я присматриваюсь к нему и невольно ловлю себя на злой мысли, которую моментально озвучиваю. — Да вы... Да вам это и нравится! С недоумением поднимает на меня глаза. — Вас как раз-таки притягивает анормальность нашей близости и риски, которая она за собой несёт... — Порицательно наклоняю голову, хмурю брови. Хочется сделать шаг назад, но ноги не слушаются. Только и могу, что выдавить из себя недовольный взгляд. Но ни я, ни Эван не верим в его искренность. — А вас притягивает возможность быть со мной на равных. И пока я позволяю вам это делать, — ровно произносит Эван. — Заметьте, я больше никому не даю права разговаривать со мной в таком тоне, в каком вы сейчас беседуете со мной. Одним своим присутствием в комнате Кэмпбелл поставил меня на место. Возможно, в последнее время я действительно позволяю себе слишком много вольностей по отношению к генералу. Но разве от этого я выполняю работу хуже? — Могу ли я задать вам ответный вопрос? — генерал делает шаг вперёд. Очень хочется отступить, но я, словно в трансе, лишь делаю шаг навстречу. О чём я только думаю? Будто специально хочу сделать себе хуже! Сейчас в моих силах либо прекратить это всё, либо провалиться вместе с этим человеком в бездну безумия. Готов ли я? Хотя, к чему вопрос… Выводы уже сделаны. Ведь падать не так больно, когда я знаю, что он упал туда же. — Я тоже не отрекаюсь от... — замолкаю. Эван находится чрезмерно близко. Я могу почувствовать его порывистое дыхание на своей коже. Кажется, продолжение разговора попросту не имеет смысла. Всё и так понятно. Мы оба пали. В тот час мир перестал делиться на белое и чёрное. В этих понятиях больше не было нужды. Остались только я и мужчина, о котором я грезил в последнее время. И мне очень хотелось показать серьёзность своих намерений, выразить чувство не только пустыми словами, но и действиями. Я абстрагировался от правильности. Мне хватило одного взгляда, который я поймал на себе, чтобы мой рассудок померк окончательно. Всё произошло настолько быстро, что мне потребовалось время на осознание произошедшего. Я положил руки Кэмпбеллу на шею. Мне оставалось только привстать на носочки и дёрнуть его на себя, но я засомневался. Я аккуратно погладил большим пальцем его щёку, покрытую лёгкой щетиной. Что же я делаю? Если бы генерал не перехватил инициативу, я бы окончательно оставил эту затею. Но он осторожно взял меня за плечи, будто боясь спугнуть. Наклонил голову, продолжая пожирать меня своими прекрасными синими глазами... Наши носы соприкоснулись. От предвкушения у меня перехватило дыхание. Мне почудилось, что мы простояли в таком положении вечность, прежде чем наши губы действительно встретились. Этот поцелуй больше походил на детский. Мы, подобно птичкам, неуклюже тюкнулись сжатыми губами, опасаясь зайти слишком далеко. По крайней мере, лично я боялся переступить черту дозволенного. Но в следующую секунду Эван чётко дал понять, что эту самую «черту» уже давно размыло. Я ощутил, как он сильнее сжал руки на моих предплечьях. Уже решительнее, я потянулся к нему навстречу первым. Он прижал меня к себе ещё ближе. Тогда я уловил то спокойствие и удовлетворение, которых мне не хватало после смерти матери... Я почувствовал себя нужным и желанным. С ним ощущение никчёмности, идущее по моим пятам со смерти матери, вдруг исчезло... Задерживаться слишком долго генералу не стоило. Дом маленький, а слухи могут взяться из ниоткуда. Эван пожелал мне спокойной ночи и ушёл к себе. Но с его отсутствием я не почувствовал пустоты. Мне почудилось, будто частичка Кэмпбелла осталась со мной: на дрожащих плечах, на раскрытых губах... и в громко стучащем сердце.