В любви, как на войне

Утро начинается с письма. Разрываю конверт и достаю из него шероховатый лист. Вглядываюсь в неровности, стараясь привести мысли в порядок. Появляется ощущение, словно я уже читал это послание, ведь я догадываюсь, о чём в нём идёт речь. Аж воспоминания нахлынули, как некое дежавю. Ощущаю, будто попадаю на территорию военной базы, где я проводил подобные махинации. Правда, тогда моё сердце не трепетало… скорее, пренебрежительно сжималось. Сейчас же, напротив, хочется побыстрее узнать обо всём, что творится в родном поместье. Как там здоровье отца? Не спился ли брат? Испытывает ли Джейн ко мне то же, что и раньше, или её чувства безвозвратно угасли? Надеюсь на второе. Как назло, мне пришло только одно письмо. Так от кого же оно? Вопрос отпадает, когда в глаза бросается желтоватый оттенок бумаги. Отец с Леоном на такой писать бы не стали. Значит, камеристка. Ну что ж, ладно. «Дорогому Нилу, Пишу это письмо и умираю от стыда. Это всё неправильно, но я решила Вам открыться. Не посчитайте меня глупой и дерзкой, даже если это так. Я не могу держать более в себе те ощущения, которые меня переполняют. Я очень волнуюсь за Вас и Вашу драгоценную жизнь. Как вы поживаете? О чём думаете? Крайне надеюсь, что греховные мысли перестали посещать Ваше сознание, а разум не замутнён. Во всех письмах ко мне вы очень кротки и лаконичны. Ваш брат, заметив мою отрешённость и озадаченность, дал мне почитать письма, адресованные ему Вами. Не посчитайте это оскорбительным, но я была тронута такой любовью к господину Леону. Вы для меня пример человека благодушного и сердечного. Ещё раз прошу извинить меня за навязчивость. Это моё последние послание Вам, не желаю быть для Вас обузой, тянуть Вас назад. Я лишь хотела объясниться с Вами, рассказать о том, о чём всегда было боязно даже думать. Мне не хватает Вас. В доме стало пусто и одиноко. Иногда Вы были излишне грубы со мной, но я всегда Вас прощала и совершенно точно буду прощать и впредь. Я не могу иначе. Мне лишь хочется написать, что здесь, в горах, есть человек, который всегда останется верен Вам и будет Вас ждать. И не от того, что так положено, а потому, что сердце просит этого. И я ничего не могу с этим поделать. У меня нет намерений опозорить Вас своим признанием, я ни к чему Вас не обязываю и всё прекрасно понимаю. Где я, а где Вы. К сожалению, мой лист заканчивается. Прошу не злиться на меня грешную, я сама не ведаю, что творю. Ваша Джейн». Впечатления после прочитанного остались смешанные. Пальцы немного подрагивают, выдают волнение. Хочется смять этот кусок бумаги, сжечь, а пепел поскорее выбросить. И забыть об этом письме, как о страшном сне. Но вместе с тем на душе становится больно. Больно не за себя, а за эту юную девушку, которой я, похоже, подарил веру. А это самое ужасное. Она ведь и сама понимает, что ничего не выйдет, но продолжает писать мне. Надеется на чудо, дурочка. Но я не волшебник. И что мне теперь делать? Послать ответ или проигнорировать? Камеристка из прошлого, вроде как, ни к чему меня не обязывает. А если и написать письмо, то о чём? С какой целью? Как начать и чем закончить? «Дорогая Джейн, я осознал, что мне нравятся высокие широкоплечие шатены, а ты маленькая и хрупкая. Тысяча извинений, но так не пойдёт...» Опасаюсь, что такие новости совершенно точно разлетятся по всей округе, а отец, несмотря на свой статус, найдёт меня и собственноручно придушит. Братец с горя пригубит три-четыре бутылки чего-нибудь покрепче, да и заснёт в канаве, отморозив себе причинное место. А служанка будет лить слёзы, собирая их стареньким платочком, который пережил не одну стирку. Ни дать, ни взять - готовая пьеса для театра! Верчу бумажку: то сложу вдвое, то опять разверну, то и вовсе отложу на край стола. В итоге волшебным образом этот терзающий листок вновь попадает ко мне в руки. Не знаю, сколько пыхчу в сомнениях, пока не слышу протяжный зевок позади. — Проснулся? — спрашиваю и оборачиваюсь. На кровати лежит Эван. Весь сонный и помятый. На голове у него полный бардак: непослушные прядки торчат в разные стороны, будто попали в ураган. Натягивает плед чуть не до ушей, но почти сразу откидывает его в сторону. Лениво перекатывается на другой бок, прячась от бьющих в лицо солнечных лучей, и потягивается. Прямо как кошка. Очень большая и потрёпанная жизнью кошка. — Пришло письмо из дома? — голос после пробуждения чуть хрипловат. Киваю в ответ и опять погружаюсь в свои мысли. И так проблем в последнее время несоизмеримо много, так и те люди, которые, по идее, должны поддерживать или попросту не высовываться, приносят новые неурядицы. В какой момент я свернул не туда? Дал бы кто шанс вернуться и выбрать верную дорогу, потому что я устал от этой аморфии… До ушей доносится скрип кровати, а затем и шорох босых ног по прохладному, ещё не прогретому после ночи полу. Успеваю только прикрыть левый верхний угол письма, на котором вполне отчётливо выведено: «Дорогому Нилу». Не думаю, что излишние подозрения сейчас на руку. Любопытная голова, полная переплетённых между собой локонов, беспардонно заглядывает мне через плечо. — Отец? — отрицательно хмыкаю. — Дальние родственники? — Нет, — произношу задумчиво и слегка теряюсь. — Далеко не родственники. Так непривычно проводить утро вместе… а ещё страннее, что наш разговор получается крайне спокойным. Никто не пытается «перетянуть одеяло на себя». Он не издевается надо мной своими шутками, а я его не подначиваю. Хотя, может, Эван просто ещё не успел проснуться. Ему нужно настроиться на свой привычно-саркастичный лад и разлепить уставшие глаза, которые то и дело смыкаются и вот-вот закроются. Смешной такой. Не могу понять, правда, что именно меня в нём забавляет. Сейчас он кажется мне настоящим. Таким, каким его могут видеть не все, а только самые близкие люди. И мне льстит, что я вхожу в этот список. Что я тот, кто может смотреть не только на красивую картинку, но и углубиться в саму суть. — Мне пишет прислуга, — запрокидываю голову, чтобы поймать его взгляд и увидеть реакцию. — Прислуга? — удивлённым не выглядит, лишь вскидывает бровь. — И о чём пишет? Если это не тайна мирового масштаба, конечно, — хочет казаться отстранённым и незаинтересованным, но в уголках глаз появляются еле заметные морщинки от хитрого, почти ястребиного прищура. — Да вот, в любви признаётся, — отмахиваюсь, делая вид, что для меня это дело обыденное. Как выпить чашку чая утром или переодеться в пижаму перед сном. — Пора начинать ревновать? — он ехидно улыбается. Теперь выглядит знакомо, совсем как во времена до… всего этого. Становится немного неприятно от его саркастично-ироничной натуры, но что с этим поделать? — Может, и пора, — обиженно изрекаю. — Знаете, генерал, любовь — вещь такая... Ради неё сбегу куда-нибудь и всё, — делаю паузу и пожимаю плечами, — и нет у вас адъютанта. И что тогда предпримите? — Ничего, есть у меня парочка на примете, — растягивает губы в улыбке. Наверное, уже представил, как я слинял, а он на моё место взял себе подхалима, который все его приказы будет выполнять с улыбкой и чрезмерно торжественным: «Будет сделано, генерал Кэмпбелл!» Мне после таких фантазий сразу хочется закатить глаза и плюнуть под ноги этим «парочкам на примете». Увидев моё возмущённое лицо, он сдержано посмеивается. Нежно проводит рукой по спине вверх, вплоть до самой шеи, задевая свободные от одежды места. Я весь вздрагиваю и сразу выпрямляюсь. Да что со мной не так?! Он опять хихикает, несильно хлопает меня по предплечью и отходит к кровати, присаживаясь на её край. И только когда он оказывается на безопасном расстоянии, я успокаиваюсь и расслабляюсь. — Так и сказала, что влюблена в вас? — немного подумав, мямлит себе под нос Эван. — Настолько нелепо звучит? — язвительно уточняю я. Кэмпбелл качает головой и косится на меня с пляшущими чёртиками в глазах. Сперва не могу понять, в чём дело, но после замечаю, что он из последних сил сдерживает приступ смеха. Да что такое?! Может, я и не претендую на звание древнегреческого Аполлона, но неужели я настолько плох, что этот тип так реагирует на мои откровения? Фыркаю и отворачиваюсь обратно к столу. — И что вы ответите вашей «возлюбленной»? — делает акцент на последнем слове. Вроде весь такой из себя равнодушный, малозанятно ему это всё. Но сам сидит и ёрзает, отчего кровать тихо шуршит и поскрипывает. — А что я должен ответить? — спрашиваю скорее себя, нежели его. — Я ей ничего не обещал, кроме как письма отправлять. Таков был наш договор. — Договор? — я не вижу Эвана, но готов поклясться, что в этот момент он подпер руками обе щеки и внимательно прожигает своим взглядом дыру меж моих лопаток. А ещё я только что проболтался! Нужно что-то придумать, и побыстрее. — Нелепая ситуация вышла. Камеристка застала меня в не самый удачный момент. Она могла рассказать отцу, — делаю заминку, — Тогда вышло бы не очень хорошо... Я бы даже сказал — плохо. Но она договорилась молчать взамен на регулярные письма. — Она уже тогда неровно дышала к вам? — и этот вопрос звучит совсем не как вопрос. — Не знаю, — поворачиваюсь к нему лицом. — Да всё вы знаете, — скрещивает руки на груди и готов приступить к любимому занятию — начать спор. — Мюрат, не отрицайте, вы просто воспользовались девушкой. — Что?! — оскорблённый по самое горло, чуть не подпрыгиваю со стула. — Но вы ведь всей сути не ведаете! Вот же подлец! Иногда я души в нём не чаю, но в моменты подобных препирательств он становится невыносим. Сразу принимает высокомерный вид, будто владеет всей информацией на свете, да поглядывает свысока, будто я мелкий мальчишка, ничего ни в чём не смыслящий. — Зачем ей было получать от вас весточки, если она не была без ума от вас? — оживлённо взмахивает руками. — Вы сами подумайте. Если бы я действительно был слепым и не замечал знаков внимания, которые Джейн оказывала мне при любой возможности, быть может, я действительно удивился бы и непонимающе раскрыл рот. Но зрение у меня, на удивление, отличное. Поэтому, я виновато туплюсь в стену. Пожалуй, настоящий подлец тут не Эван, а… я? — Просто не стоит водить девочку за нос, — сейчас Кэмпбелл напоминает мне моего отца: такой же уверенный в собственной правоте. Чужой правды для него не существует. — Вы всё превратно истолковали, — простодушно оправдываюсь и запихиваю лист бумаги в ящик. Кажется, генерал мог бы продолжить дискуссию. Он любитель устроить дебаты на пустом месте. Но в этот раз ему слишком лениво продолжать разговор. Он чуть выгибается, отчего хрустят суставы, а потом с неудовольствием встаёт с тёплой кровати. Эвану не хочется покидать заманчивый плен одеяла и подушки. К сожалению, день имеет свойство начинаться. Сегодня у нас предостаточно дел. Через двое суток мы должны покинуть Баварию, а это означает, что необходимо завершить всё, за чем мы сюда приехали. *** Я уже неоднократно говорил, но повторюсь ещё раз — я терпеть не могу поездки. Поэтому я безмерно рад тому, что домик фрау Беферт находится в центре города. Значит, мы вполне можем добраться до любого места пешком. Главное – не заблудиться, но я теперь вроде как не один. У меня появился неплохой путеводитель, у которого с ориентированием на местности явно получше моего. Кэмпбелл, оказавшись здесь в первый раз, сразу выбирает правильные тропинки и повороты. У него это врождённое? В начале я сомневался, что мы идём по верному направлению, потому что генерал не взял даже карты. Он пару минут говорил с кучером Элли и на этом всё. Неужели запомнил все объяснения? Видимо, да. Иначе, как бы мы достигли нужного здания? Лично я на слух ничего не понимаю, а тем более не фиксирую у себя в голове. Мне нужна хотя бы картинка. Да и то не всегда помогает. Чёрт знает, как я до сих пор жив остался с таким поразительным набором способностей… Мы были приглашены на деловой обед, если его можно так назвать. Понятия не имею, как не умереть со скуки за эти два часа. Два мучительно долгих часа... Я уже готов увидеть кучу важных стариков в мундирах и молодых льстецов, которые будут стараться всячески угодить первым. Знаю, проходили... Как жаль, что отказаться от приглашения нельзя, иначе эти самые «старики» потом жизни не дадут. Воспримут отказ за оскорбление. Тогда придётся мне в родные края, к отцу, возвращаться... Этого я хочу меньше всего. Не представляю, как он воспримет моё появление на пороге дома: будет мучить меня молчанием или, наоборот, станет кричать до тех пор, пока голос не сядет? Не знаю, а проверять не желаю. Да и надеюсь, что не придётся. Один из немецких послов любезно предоставил для проведения встречи свою обитель. Знакомых лиц оказалось немного. Я бы даже сказал — ничтожно мало. Из всего обилия людей я лично знаком лишь с Кэмпбеллом и штабс-капитаном Вайсом, который угрюмо беседует с фельдфебелем (коего я тоже вижу впервые). Ещё лицо одного полковника показалось мне больно знакомым, но я никак не могу вспомнить его фамилии. Среди кучи людей я чувствую себя чужим и потерянным. Хочется прибиться к стене или поскорее занять место за столом, чтобы как можно быстрее отмучиться и уйти. Эван же выглядит изумлённо. Он подходит к старым товарищам, пожимает им руки, а затем завязывает лёгкий диалог. Вскоре этот безобидный разговор перескакивает на тему политики, к которой генерал питает особую страсть. Он с пылкостью огня доказывает что-то о судьбе Финляндии, когда вокруг него уже собралась толпа. Все с оживлением подходят к «тому самому амбициозному генералу», чтобы послушать его. На деле же, половина из тех, кто вьётся вокруг Кэмпбелла, среди всех его речей имеет представление только об Александре I и, не то чтобы чётко, о Российской Империи. Однако это не мешает им подползать к нему всё ближе и активно поддакивать. А Эван, даже если и видит, что общество открыто пытается ему угодить, старается не обращать на это внимания. Это злит меня ещё больше... Я качаю головой и, чтобы не видеть всего этого цирка лицемерия, отворачиваюсь в другую сторону. Кто-то свыше, скорее всего, услышал мои мольбы, ведь в дверях показалась хозяйка дома, которая пригласила нас сесть за стол. Все оживлённые толки тотчас прекратились, и люди, предвкушая еду, поспешно направились в обеденную. Заняв своё место подле Эвана, я вознадеялся, что худшая часть дня окончена, а вся тягомотина позади. Но оказалось, что приём пищи в кругу этих людей – ещё более унылое занятие. Не успели кельнеры в выглаженных фраках принести кушанья, как все в один голос стали нахваливать эти блюда. Я молчу, вопросительно глядя на Кэмпбелла. Он тоже ничего не говорит, но кивком головы даёт мне знать, что здесь это является нормой. Мне остаётся лишь устало вздохнуть и приступить к трапезе. Чуднее всего мне показалось то, что эта встреча носит «деловой» характер. На деле, никто так и не коснулся важных тем – они тут будто под строжайшим запретом. Служащие обсуждают погоду, здоровье своей семьи, трудную дорогу и вчерашний туман, но как только речь заходит, например, о возможной германизации поляков в Пруссии, то все обращают суровые взгляды на зачинщика столь неоднозначного разговора, и всем неравнодушным приходится вернуться к светской беседе. Совсем скоро должны принести десерт. Генерал скучающе ковыряется в своём салате, а я всё больше задумываюсь над тем, ест ли он когда-нибудь или только делает вид? Как и он, я тоже особым весельем не выделяюсь. После приёма пищи все поддались общей послеобеденной дрёме и беседуют о и без того безжизненных вещах ещё ленивее прежнего. Мне тоже захотелось подремать. Ноги затекли, но чуть пошевелив ими, я случайно сталкиваюсь с коленкой Эвана. Тот еле заметно дёргается, но глаз на меня не косит. Я чуть было не извинился, но мне в голову приходит идея получше. Почему бы и не попробовать...? Я откладываю полупустую тарелку в сторону, тяжело вздыхаю и опускаю руки под стол. Мне кажется, что в этот момент генерал напрягся ещё больше. Он вцепился в вилку так, что на секунду чудится, будто она вот-вот согнётся. Все находятся довольно близко друг к другу: видимо, хозяева не рассчитывали на столь большое количество гостей. Поэтому мне не пришлось прилагать усилия, чтобы дотянуться ладонью до ноги Эвана. Я касаюсь его и чувствую, как мужчина хочет осуждающе взглянуть на меня, но вместо этого он цепляет на вилку помидорку и глотает её, даже не пережёвывая. В этот момент чувство, схожее с опьянением, охватывает меня, а кровь приступает к сонной голове. Из интереса я веду пальцами выше, еле касаясь его бедра. Сейчас Кэмпбелл может либо отпихнуть мою руку, либо принять правила этой игры. Его реакция интересует меня более всего. Поглядывает на меня боковым зрением. Взгляд этот не злой, но и не одобряющий. Его синие глаза словно приобретают ещё более глубокий оттенок. Сейчас Эван напоминает мне загнанного в угол зверька, хотя обычно всё обстоит с точностью до наоборот. И мне всё больше кажется, что здесь я возымел над ним власть. А может, не только здесь, а вообще – в жизни. Эта мысль забавляет меня, и я улыбаюсь впервые за всё нахождение в этом доме. Пару раз слегка хлопаю ладонью по ноге генерала и от греха подальше убираю руку. Но даже сейчас он не до конца расслабляется, сидит, подобно нахохлившейся от холода птичке, и ждёт повторного нападения. Однако вскоре выносят фруктовый сорбет и, видимо, подумав, что мороженое интересует меня более домогательств, Кэмпбелл вступает в чей-то беззаботный разговор. Этот день, как я упомянул ранее, насыщен событиями. Вечером мы должны быть на балу. Не помню, когда в последний раз я оказывался на подобном мероприятии. Хотя мой брат посещает такие рауты регулярно. Точнее, посещал. Сейчас-то он вряд ли свой конопатый нос из дома высовывает. Отец его обратно попросту не пустил бы. А мой отъезд на войну, болезнь и «смерть» наложились друг на друга так, что я уж и не помню, когда именно был на самом настоящем балу. Я даже взволновался. Тем более, там должно быть намного больше знакомых лиц, чем на этом обеде. По крайней мере, в рассказах Кэмпбелла через предложение мелькала знакомая мне фамилия. Я даже узнал, что Дженсен-Джонсон в конечном итоге вообще оказался Джексеном. По приходе к фрау Беферт я и генерал собирались разойтись по разным комнатам. Вроде времени на сборы было предостаточно, но Элли задержала нас внизу и долго-долго вещала о предстоящей непогоде и встрече с цыганами на рынке. И я, и Кэмпбелл, устало потирающий глаза, хотели побыстрее сбежать на второй этаж, но, видимо, нам обоим стало так жаль эту одинокую женщину, которой не с кем поделиться новостями, что мы остались внизу и выслушали её. Отсюда, времени стало чуть меньше. Чтобы не опоздать, мы начали снаряжаться в ускоренном темпе. Дворец, в котором должен проводиться этот бал, находится недалеко от жилища фрау Беферт, но в этот раз мы предпочли ходьбе пешком карету. Кэмпбелл сидит рядом со мной и обговаривает план завтрашней поездки. Но мне не до нашего «путешествия». Душой я уже присутствую на балу, представляю себе, как он может выглядеть и не изменилось ли чего за то время, что я отсутствовал. Мне хочется поскорее оказаться среди красиво одетых дам и их не менее роскошных кавалеров. Прочувствовать атмосферу сплетен и перешёптываний, взаимной симпатии и неприязни, прикрытой любезностями. Эван продолжает говорить ещё некоторое время, но, заметив мою отстранённость, замолкает. Снаружи здание выглядит великолепно: всё мраморно-белое и декорированное лепниной. Рядом разросся маленький сад. Многие цветы уже начали закрываться на ночь, но огромные кусты роз продолжают украшать аллею. И я поражаюсь ещё сильнее, когда захожу внутрь. Внушительные люстры, сделанные из золота, кажется, вот-вот упадут на дорогой дубовый пол. Широкие лестницы блестят и переливаются; наверное, их натёрли чем-нибудь. Хозяин дома добродушно встречает гостей и предлагает подняться на второй этаж, где начали собираться люди. Сама зала огромна и светла. Танцы ещё не начались, но некоторые мужчины уже высматривают себе партнёрш для мазурки и вальса. И я, как эти мужчины, сразу опешил, стоило бросить взгляд на дам: все они, как на подбор, одеты по последней моде; туалет каждой по-своему уникален и привлекателен. Для кого-то из них это первый выход в свет, а кто-то настолько привык ко всей этой пышности и нарядности, что не испытывает даже доли восхищения. Гостей всевозможных возрастов с каждой минутой становится всё больше. Прежде зал, выглядящий просто колоссально, оказался полностью заполнен уважаемыми людьми. От этого стало не по себе. Я испугался сделать что-то не так или выглядеть глупо. Эван не успевает представлять меня высокопоставленным чинам, их жёнам, дочерям и сыновьям. Мне кажется, что моё лицо вскоре лопнет от этой натянутой улыбки. Но в конечном счёте все разделяются на небольшие скопища по интересам и поводам, и я могу свободно выдохнуть. — Волнуешься? — спрашивает Кэмпбелл и делает глоток из только что взятого бокала. — Есть немного, — я нервно сжимаю и разжимаю нагретые ладони, а глаза то и дело бегают от одного незнакомого лица к другому. Где есть генерал — там всегда есть юные девы, мечтающие заполучить хоть долю его заинтересованности в свою сторону. Красавицы без зазрения глазеют на него и мечтают, чтобы именно он предложил им танец... а там, кто знает? Меня эта перспектива не особо устраивает, хотя зазорного в этом ничего нет. Но, что удивительнее всего, сам Эван не подходит с приглашениями ни к одной из чудных дам. — Почему не танцуете? — нерешительно спрашиваю я и ещё раз окидываю взглядом потрясающие наряды девушек. — Не люблю это дело, — Эван равнодушно глядит на элегантные платья, будто это рабские лохмотья. — Все дамы так ждут, что вы пригласите кого-то из них, — говорю я шёпотом, будто это самый большой секрет. — Например, та, что с высокой причёской и голубой лентой, — я одним движением указываю в сторону девушки, что даже после этого невежливого жеста продолжает кокетливо смотреть в нашу сторону. Кэмпбелл окидывает статную брюнетку оценивающим взглядом, потом переводит его на меня. Затем, как бы вопрошая, вскидывает тёмную бровь. Он хмурится и, кажется, размышляет, прежде чем дать мне какой-либо ответ. Это ожидание вызывает во мне тяжесть. — Ну, — растягивая гласную, произносит мужчина, — если вы, Мюрат, настаиваете... Его манера переходить с «ты» на «вы» временами смущает меня и сбивает с толку. Однако в данный момент это становится приятным стеснением, заставившим мои щёки налиться румянцем. Эван, чтобы пройти к тёмноволосой обладательнице голубой ленты, обходит меня сбоку, придерживая за спину. Я ощущаю, что моё лицо обретает непозволительно-красный вид. Издалека я наблюдаю, как Кэмпбелл говорит что-то, а девушка хихикает, прикрывая рот ладошкой. Я бы тоже мог кого-нибудь пригласить, ведь такое большое количество молодых особ в одном месте я вижу впервые. Тут каждый смог бы найти себе спутницу по вкусу, если бы желал. Но я не хочу этого, поэтому просто наслаждаюсь той нарядностью и великолепием, в коем сейчас пребываю. И все без исключения, также, как и я, в непередаваемом восторге от происходящего. Дамы смеются, оголяя белоснежные зубы, а глаза их кавалеров блестят от удовольствия. Те, кто не принимает участия во всеобщем веселье и пляске, разговаривают с такими же снобами, получая от этого не меньшую приятность, чем те, кто танцует утончённую мазурку. И всё кажется таким хорошим и прекрасным, что мне хочется заплакать. Разве я заслуживаю это? Сейчас на моём месте должен быть Леон. Не лишаю ли я собственного брата счастья? Как я могу веселиться, когда мой брат находится наедине с отцом? И каждый из них ненавидит второго, даже не стараясь скрыть это вежливостью. Мне стало больно. А плакать захотелось вовсе не от веселья, а от пустоты, заполнившей моё тревожное сердце. Все вокруг такие беззаботные и живые, забывшие в этот вечер любые проблемы. И мне бы выбросить всё лишнее из головы, да не получается. Вижу, как ко мне приближается знакомый мужчина. Хотелось бы избежать разговоров, но этот человек идёт прямиком ко мне. С моей стороны было бы странно резко развернуться да уйти в другу часть зала. Приходится стоять и ждать. Страх парализует меня, когда я узнаю в этом старике Джексена, у которого мне пришлось служить под именем Уильяма Уинтерса в самом начале военной карьеры, и чью фамилию я коверкал как мог. Вроде нечего бояться, но я не могу даже пошевелить собственной рукой. Однако я тут же понял, чему служит такая реакция. Седовласый мужчина удивлённо смотрит на меня, словно не веря собственным глазам. Неужели он узнал меня!? — Уилл…? — глядит на меня и не моргает. — То есть... Нил? Моё сердце пропускает несколько больных ударов. Потом ещё несколько. А через секунду уже бьётся в бешеном темпе, как после долгого бега по мокрой земле. Если я сейчас скажу лишнее, то это будет стоить мне всего. Я потеряю должность, уважение, честь… и доверие. — Нет, — отмахиваюсь и сконфуженно выдавливаю лыбу. — Я его брат... Леон. Джексен мотает головой из стороны в сторону, хмурит густые брови и усмехается куда-то в сторону. Мазурка, будто назло, только что закончилась, и люди вновь стали расходиться в разные стороны. Многие из недавно танцующих тут же окружили нас, завидев разгорячённого генерала и меня, перепуганно и растерянно стоящего перед ним. — Нет же! — завопил он и ударил себя в грудь. — Я стар, но не слеп! Да ты же... Не успел он окончить фразу, как из неоткуда подоспел запыхавшийся Кэмпбелл. Он умеет грамотно подать себя, а потому уголки его губ поднимаются вверх, и всё лицо принимает доброжелательный вид. — Как жаль, что я не смог представить вас друг другу, — Эван грустно вздыхает. — Генерал, познакомьтесь, это мой адъютант — Леон Мюрат. — Никакой он не Леон Мюрат, — Джексен пренебрежительно отмахивается от меня, как от мусора. — Это Нил, как вы сами этого не видите?! — Мы с братом близнецы, а потому очень похожи, — перебиваю я, надеясь на свою последнюю опору. — Господин, да за кого вы меня принимаете?! Речь старика оказалась громкой, то и дело срывающейся на крик. Я в панике оглядываюсь по сторонам и подмечаю, что все любопытные взгляды устремлены на нас. Для людей это не больше, чем повод для новых сплетен и разговоров, о которых они забудут на следующий день, но для меня такое заявление может стать последним. — Он держит меня за глупца, — Джексен насмехается надо мной, а сам не сводит глаз с моего генерала. — Думал, что я тебя не узнаю? — обращается явно ко мне. — Но… — не успеваю начать оправдания, как меня обрывают. — Мне выпал шанс лично познакомиться с твоим братом, — продолжает старик, переходя на более тихую речь. — Неделей ранее я лично передал твоему отцу соболезнования о смерти сына, а затем отдал ему посмертную награду, которую ты получил, — «ты» он выделил особо чётко. Я ощутил, как все вокруг замолчали. Всё будто замерло. А для меня существует только голос моего бывшего начальника, вещающий смертельную правду. Мне так хочется провалиться сквозь землю, не быть на виду у всех собравшихся людей, греющих уши… — Там был твой брат, — Джексен подходит ближе. — Но я знал, что одного из Мюратов отправили к Кэмпбеллу в адъютанты. Соответственно, «Леон» не мог находиться в поместье. Твоему отцу пришлось всё рассказать! Ком встал в пересохшем от страха горле. Мне хочется упасть на колени и завыть. Слёзы подло подступают к глазам, но я не позволяю им хлынуть, отчего испытываю ещё большую душевную боль. Слышу, кто-то в толпе удивлённо присвистывает. Для меня стало жизненно необходимым увидеть Эвана, и я медленно оборачиваюсь к нему в поисках поддержки. Но его лицо не выражает никаких эмоций: ни удивления, ни злости, ни презрения... Он словно смотрит сквозь меня. И это хуже любой пощёчины. Я не знаю, о чём он думал в эту минуту, но могу догадываться. И эти догадки только сильнее нагружают мою истерзанную душу. Всё это время человек, которому он так нежно открылся, обманывал его. Я поступил гнусно, но иначе было нельзя… Мне нет прощения, и я понимаю мысли Кэмпбелла, как понимаю и его пустой, ничего не выражающий взгляд. Но станет ли проще от понимания того, что я разбил ему сердце…? Я чувствую его боль, ощущаю, как его пальцы стараются не сомкнуться в кулаки и не погасить слабый огонёк тёплых чувств… Мне бы сейчас вспомнить об ответственности или о своём будущем, но я не могу оторвать взгляд от мужчины, которому я признался в симпатии, которого я недавно поцеловал. Все последние воспоминания нахлынули разом, и мне стало тошно от самого себя. Тошно и отвратительно… Но стоило ли мне доверить ему тайну своей лживой личности…? Хотя, этот вопрос уже не имеет смысла. Что сделано, того не воротить. Я могу успокоить себя только этим наивным оправданием. Прозрение накатывает на меня подобно гигантской волне. Я подрываюсь с места, проталкиваюсь сквозь кучку зевак, удивлённо перешёптывающихся меж собой. В какой-то момент ощущаю знакомую твёрдую хватку на своём предплечье, что старается остановить меня и задержать на месте. Но я только веду плечом в сторону, неосознанно стряхивая с себя эту тяжесть. Большая зала, громадная лестница, сад и дорога до дома фрау Беферт сливаются для меня в единое хаотичное действие. Сонная женщина в ночном чепчике встречает меня у порога. На все её расспросы я бросаю сухое: «Мне некогда, потом. Просите кучера, немедленно». Спустя пару минут удивлённая Элли приводит ко мне поддатого немца, которого я умоляю готовить повозку. Он намекает мне на оплату, а я обещаю не скупиться. Будь я в более удачном положении — послал бы его куда подальше. Пока кучер спешит за лошадьми, я поднимаюсь наверх и скидываю все свои пожитки в чемодан, не заботясь о том, влезет ли вся эта куча в небольшое тесное пространство. На первом этаже печальная и встревоженная хозяйка дома крепко обнимает меня на прощание. Я прижимаю вдову покрепче и она, не удержавшись, начинает лить слёзы, которым не находит объяснения. Я целую её руку, желаю всех благ и скрываюсь за воротами. Пора убираться отсюда. Время ехать домой.