Белые ночи

      Прошло чуть больше месяца. Ты до сих пор не могла привыкнуть к жизни в Эдирне, да и словам Донателло ты не верила с самого начала. Он говорил, что вся горечь утечет, и со временем ты забудешь про них. Черта-с-два. Каждый вечер ты пролистывала страницы фотоальбома, что подарили тебе парни, и с ужасной горечью ты глядела на маленькое украшение в виде полумесяца, что висело на твоей шее, подаренной из рук Донателло. Ты старалась как можно чаще звонить и писать друзьям, узнавать, как они там, не происходит ли в городе чего. Из-за огромной разницы во времени, вы часто сталкивались с такой проблемой, как разбудить кого-то среди ночи или ранним утром. Но это ничуть не мешало вашим разговорам, ведь общались вы не так уж и часто. Одного раза в несколько дней хватало, чтобы соскучиться по голосам. В Эдирне ты пошла в школу, ребята там были довольно добрым, однако все еще не внушали доверия к "чужестранке". Тетя Фахрие была добра к тебе. Растила как родную дочь, мало в чем отказывала, спрашивала, нет ли у тебя проблем. Человек, которому ты звонила еще чаще, чем черепахам — Ниса. Ты невероятно скучала по черноволосой подруге, почти каждый день писала, спрашивала, чего нового в школе. Однако, ничего. Скучно, серо и нудно. До Рождества оставались пару десятков дней. На улицах уже вовсю везде висела гирлянда, сверкая своими огоньками. Если здесь в столь тихом городке чувствовалась эта безудержная атмосфера праздника, то представляешь, что происходит в Нью-Йорке. Тебе бы очень хотелось отпраздновать это Рождество в компании лучших друзей. Тетя была, конечно, достойным благоприятелем, но... Что-то не давало тебе спокойно жить дальше, каждый день не вспоминая о грядущем празднике, который тебе придется отмечать без дорогих тебе людей (ну, или не совсем). Тетя, казалось, даже не замечала твоих темных мешков под глазами, оставляемые после очередной слезной ночи. После смерти матери ты не плакала практически вообще. Могла пустить слезу при просмотре фильма или прослушивании песни. Но чтобы из-за душевных переживаний — нет. Теперь же целый месяц ты тихонько плакала в своей комнате в подушку, что выступала в роли твоего слушателя и утешителя. Ты даже подумывала над тем, чтобы без ведома Фахрие, иначе сердце женщины в возрасте не выдержит, сходить к психологу. Но ты должна сама с этим бороться. Ты справишься. Ты выдержишь.

***

      Звон будильника заставил тебя кое как встать с кровати, и ты, еле передвигая ноги, преодолеваешь расстояние и наконец выключаешь назойливую штуку. — О, Аллах, дай мне сил, — молишь ты, покидая комнату. Зайдя в ванную, ты смотришь на себя в зеркало. И что мы видим? Правильно! Чудовище заморское. Красные глаза, темные мешки под ними, неестественно желтоватого цвета кожа. И словно вишенка на торте — волосы, хоть и коротки, но умудрившиеся спутаться во время твоего беспокойного сна. Быстро умываешься, и сев на бортик ванной, с закрытыми глазами елозишь щеткой во рту, неосознанно жуя ее щетину. Прежде чем покинуть ванну, желаешь себе удачи, понимая, что все равно никакого чуда не произойдет, но с большой надеждой выходишь из комнаты. Тетушка как обычно, вставшая еще на час раньше тебя, уже наготовила всего, чего только пожелать можно. Но кроме чашки чая в тебя больше ничего не лезло. Ком какой-то в горле застрял. И лишь из-за угроз тетушки, что та отведет тебя к врачу, потому что в последнее время ты совсем ничего не ешь, ты ложишь в рот два кусочка лукума, запивая последними двумя глотками любимого напитка. — Будь осторожна, милая, — словно заученную мантру говорит тетя, закрывая за тобой дверь. Время было 8 часов утра, значит у ребят было 12 часов ночи. В это время они либо возвращались с вечернего патруля, либо выходят на него. Но попытка — не пытка. Гудки тянулись бесконечно долго. На всякий случай ты зашла в переулок, где не было людей, а если и проходили мимо, даже не обращали внимания на девчонку, стоящую там. — Нилюфер? — ты слышишь обеспокоенный голос лидера, взявшего трубку. — Привет, Лео. Я не помешала? — Не помешала, — тихо, едва слышно ответил лидер, словно увидел перед собой какое-то чудовище, что смахивает на тебя с утра. — Лео, что стряслось? — тебе пришлось уточнять у голубоглазого причину его внезапного странного поведения. — Что? — Нет. Ну он реально не выкупает или с просони взял трубку? Благо на помощь пришел как обычно радостный Микеланджело, что с ходу забрал у старшего брата телефон. — Нилюфер! Я так рад тебя слышать! —буквально взвывает заведенная черепаха, заставляя тебя чуть отпрянуть от телефона. — Я тоже рада, Майки, — усмехаешь ты, — но я ненадолго, у меня уроки через 20 минут. — Ты в последний раз так давно звонила! Я скучал! Как жизнь? — певуче протянул мастер нунчак, заставляя тебя лишь смутиться от его слов, но поддержать разговор. — Я тоже по вам скучаю, Майки. Даже не представляешь как, — сказав эти опечаленные слова, что ты произносила при каждом вашем разговоре, ты лишь услышала грустный вздох Микеланджело, который рьяно ждал твоего приезда обратно. Он покорно верил, что ты еще вернешься... — А жизнь своим чередом. Школа, дом, школа, дом, — протараторила ты свой маршрут за последний месяц. У вас что нового? — задала встречный вопрос ты — У нас все по-старому: днем дома, к ночи выходим. Раф целый день дурью мается. Бездельник... — Ой, чья бы корова мычала, — подметила ты, после чего рассмеялась. — Эй! Ну, в общем, бездельник наш Раф. Лео с самого утра тренируется, вообще из додзе не выходит, — эти слова тебя насторожили. Неужто им предстоит серьезная битва и теперь Лео к ней усердно готовится? Будем надеяться, что твои опасения ложные. — Нилюфер... — внезапно произнес Микеланджело. — Донни... — о нет. Нет, нет, нет, нет, нет! Микеланджело, скажи, что с ним все нормально. — Он всерьёз меня беспокоит, совсем не выходит из лаборатории. Если Лео отвлекается на что-то, то Дон вообще не реагирует, закрылся в своем Храме Наук, мне пару раз показалось, что он даже не спит, — замечатально! Просто отлично! Неужто на него так сильно повлиял твой переезд?.. И ты еще думаешь, почему беспокойно спишь? Пожалуйста! Все ответы сами нашлись. Здравствуйте, еще несколько дней беспокойных ночей.

***

После уроков тетя попросила тебя сходить в магазин за кое какими продуктами. Благополучно справившись с этим поручением, ты оставила пакет с покупками на столе, вернувшись к себе в комнату. Все больше и больше времени ты проводила там, пару раз даже просидела там весь день. Совсем как Донателло... Выходила оттуда ты лишь по просьбам тети, когда ей нужна была твоя помощь или когда она звала тебя поесть. И Фахрие совсем это не смущало, видимо, она думала, что у тебя, как и всех подростков, должно быть личное пространство, в которое лучше не вторгаться. До этого дня. Закрывшись в комнате, не успела ты и сесть на кровать, как дверь открывается, а на пороге стоит ни злая, ни добрая тетушка. — Фахрие? Что-то стряслось? — осторожно уточняешь ты, дабы не испытывать ее гнев. Однажды ты попала под ее горячую руку, потом целый день не разговаривали. — Нилюфер, как переоденешься, спустись вниз, я хочу с тобой поговорить. Это заявление от тети тебя более чем напрягло. Но перечить не стала. Переодевшись, спустилась вниз, сразу заметив тетушку, хозяйничавшую за столом, накрывая его и расставляя всякие пряности. — О чем ты хотела поговорить, тетя? — голос предательски дрогнул, выдав твое волнение с потрохами. — Садись, милая, — Фахрие указала рукой на стул, стоящий напротив нее, тем самым показав, чтобы ты села. — Нилюфер, все время, что ты тут живешь, я не вижу твоей искренней улыбки. Я не вижу радости на твоем лице. Что случилось? — ты было хотела начать оправдываться, как тетя подметила: — И не смей врать, я все равно узнаю правду. Не прокатит значит вранье. Да и не зачем. Она должна узнать причину твоей внезапно пришедшей депрессии. Да и насчет улыбки и радости она была права. Нет, конечно, ты была рада и безумно благодарна родственнице, взявшей твою опеку на себя, однако ты действительно ни разу не улыбалась искренне. — Ты скучаешь по Нью-Йорку? — сама спросила — сама ответила. Ответ был понятен: "Еще бы". Ты уже была готова драматически пустить слезу, собрать вещи и ехать обратно в Нью-Йорк, печально помахав тете белым платочком. Но ты лишь сдавленно сглотнула, сжав руки под столом до их побеления. — Да, тетя, скучаю, — ничего более не ответив, ты лишь пристыженно опустила взгляд на поверхность стола, прожигая дыру в деревянном покрытии. Тетя в свою очередь вдохнула полной грудью воздух, насыщенный кислородом и опечаленно вздохнула, накрыв твою руку своей. Ты посмотрела на тетю — глаза зажглись добрым огоньком, излучая тепло. Тепло, что она целиком и полностью хотела подарить тебе, а ты настолько сильно привязалась к большому мегаполису, в котором только и делаешь, что находишь себе приключения на пятую точку, да попадаешь в неприятности. Но именно это тебе и нужно было. Эдирне — тихий и спокойный городок, в котором каждый знает друг друга, и в котором ничего помимо абсолютно не масштабного ограбления магазина не происходит. Да что там говорить. Здесь ты даже будущего своего не видела. Несколько колледжей и университетов на весь город. — Нилюфер, почему же ты ничего не говорила? Мне ведь так больно видеть тебя утром с красными глазами, после того, как ты наплачешься вдоволь. И про слезы знает. — Я не хотела огорчать тебя. Ты так много для меня сделала, а я так поступив, проявлю неуважение. — О каком неуважении может идти речь, если ты сама не выдерживаешь здесь. Я уже заметила, что Эдирне совсем не твое место. Твое место там — в Нью-Йорке. Ты часто слышала от своих друзей-одноклассников, как жизнь к ним несправедлива. Что у них не такой телефон, не такая одежда, не такая машина у их родителей. А какая разница? За 3 доллара у тебя кофта или за 300, но одеты-то оба по сути. А какая разница? Ездишь ты на машине или на 15 минут больше на автобусе, но добираетесь-то оба. Для тебя не было больше счастья, как понимающий тебя человек, поддерживающий в твоих желаниях. Единственное условие, которое поставила тебе тетя, чтобы ты уехала — она ни в какую не хотела отмечать Рождество без тебя. Что ж, пришлось остаться, но ты даже была рада этому. Тетя, по крайней мере, не сильно расстроится.

***

Двадцать четвертое декабря. Рождественский сочельник. О, сколько же волшебства, загадки, радости и волнения в этих двух словах! От одних только мыслей о ярких мерцающих гирляндах, об огромном праздничном столе, ломящемся от яств, за которым соберется шумная большая компания семьи и друзей всех возрастов, и, конечно же, о подарках и добродушном старике Санта Клаусе, пролетающим по небу в ярких красных санях, запряженных мохнатыми северными оленями, чьи упряжка и рога будут увешаны маленькими колокольчиками с волшебным хрустальным звоном, превращающимся в нежную мелодию, возвращаешься в беззаботное детство, и чувствуешь себя ребенком. Да, может, какой-нибудь беззаботный мечтатель с мишурой на шее, под «Last Christmas», наряжающий зеленую красавицу — елочку, что упиралась звездой в потолок, и возвращался. Но ты, будучи давно выросшая девочка, помогала тете с накрыванием на стол. Нет, тебе вовсе было не сложно помочь Фахрие с таким, казалось бы, простым заданием. Но когда ты узнала, что к вам приедут все родственники со Стамбула и Манисы, тебе, ну вообще не до веселья было. Еще ты буквально проклинала бок, что в самые неподходящие моменты вспыхивал адской болью, заставляя тетю все время напрягаться, и на вопрос: "Что с тобой?", который Фахрие задавала уже раз 25 за последние 3 часа, тебе приходилось отвечать, что все в порядке. Потому что новость о том, что племянница буквально распорола себе бок, привела бы женщину в возрасте в нескрываемый ужас, да еще и к врачу бы повела. А что бы ты ответила? Что на тебя, мало того, что напали, чуть ли не изнасиловали, так еще и бок себе разорвала. Ты уже собиралась звонить Донателло, дабы спросить, что тебе сделать, чтобы бок так не саднил, однако буквально все сегодня было против тебя. Сначала с самого утра тебя загрузили уборкой, пока тетя занималась готовкой. Но несмотря на то, что тетя занималась готовкой столько же, сколько и ты уборокой, а именно 4 с половиной часа, тебе все равно еще около 3 часов пришлось помогать с приготовлением праздничного стола. На твои слова о том, что родственникам не важно грязно у вас или чисто, тетя ответила, что так нельзя, и грязный дом — показывает лицо хозяйки его. На это заявление ты лишь устало вздохнула, продолжив размешивать тесто для печенья. Какое уж тут праздничное настроение! Стоит ли говорить, что настроения у тебя не было, в принципе, ВООБЩЕ? Тебе было более чем неудобно видеть всех родственников. Ладно бы если было человек 10, это еще нормально. К слову, вместе с тетей вас было 24 человека, от чего ты, мягко говоря, опешила. Ты и подумать не могла, что у тебя столько родственников. Теперь ты понимаешь, что имела ввиду Фахрие, когда сказала, что родни будет с три короба. Сколько людей — столько и мнений. Как хороших, так и не очень. Тебе пришлось от и до рассказывать о себе, о своей жизни в Нью-Йорке, о учебе, о планах на будущее. Самая болезненная тема для тебя была, разумеется, о родителях. Но все же рассказала о бывшей работе и увлечениях, и о том, как они умерли. Тебе даже хватило смелости сказать, что больше ничего рассказывать ты не будешь, потому что тебе неприятно говорить об этом. Однако твою дальнюю бабушку Айше такой поток событий не устроил, — ей нужно было знать все. — Айше, я не хочу об этом говорить. Давайте закроем тему? Все, что вас интересовало — я рассказала, — ответила ты, отправляя очередную ложку с кысыром* в рот. — Нилюфер, не переговаривайся с тетей Айше. Она старше тебя, прояви хоть какое-то уважение, — вступилась за пожилую родственницу твоя троюродная сестра Фидан, что была на 6 лет старше тебя. Несмотря на разновидность кровей, вы были чем-то похожи. У Фидан тоже были рыжие волосы, только прямые, и глаза зеленые. В 17 веке ее бы точно приняли за ведьму. Какое еще неуважение? Ты тут 7 часов пахала, как не пахала даже на работе, и тебе тут что-то мелят про неуважение? Абсурд... Ты медленно опустила ложку обратно в тарелку, прочистив горло от скопившейся мокроты. — Извините, что здесь такого, что я не хочу говорить о своих усопших родителях? Это даже нормально. — Ты не видела всех родственников около 8 лет, что здесь такого, что мы хотим знать больше? По-моему, жизнь в большом городе координально изменила тебя, и причем не в хорошую сторону, — вынес свой вердикт дядя Салих. Ты не стала комментировать то, что говорят тебе родственники, и несмотря на то, что ты все эти 8 лет так хотела увидеть всех до одного, сейчас тебе хотелось лишь одного — чтобы все наконец разъехались по домам. Конечно, некоторые были и на твоей стороне: защищали твою позицую, говоря, что потеря родителей — действительно грустная тема и не стоит вообще до меня докапываться, видя мое напряжение, которое было по венам выписано на твоем лице. — Тетя, я пойду к себе, — у тебя не было оснований дальше оставаться в окружении этих людей; ты просидела с ними около полутора часов, поговорила, сказала свой тост, тебе казалось это вполне достаточным, и твоей тете тоже. — Конечно, милая, иди, — одобрила тетя. — Я позову тебя, — подметила Фахрие. Ты было собралась подниматься, как тебя окликнул голос тети Хасибе, которая казалась тебе самой доброй и адекватной из всей компании родни. — Нилюфер, посиди пожалуйста с Кадер, — ты увидела на руках тети маленькую девчонку двух лет, у нее, как у Нисы, были угольно-черные волосы, и выраженные черные глаза. — Конечно, — ты забрала у тети Кадер, взяв ее на руки, ты поплелась с ней на второй этаж. Кадер была очень тихим ребенком, если бы на застолье она не произнесла нескольких слов, можно было думать, что она немая. Все полтора часа праздника она возле Хасибе сидела тихо, почти не шевелясь, изредка шепчя маме что-то на ухо. Закрыв дверь комнаты, ты включила свет, и, сложив обе руки на бока, раздумывала чем отвлечь ребенка. — Кадер, что будем делать? Девочка лишь молчала, хлопая своими глазами-угольками. Она смотрела на тебя так, словно спрашивая: "Что тебе нужно?". Ты резко выдохнула через нос, подойдя к столу со школьным барахлом, которое тебя особо ничему не научило за эти почти два месяца. Достав несколько листочков А4 и пенал с карандашами и фломастерами. Ты протянула руку девочке, что до сих пор стояла возле двери, когда ты опустила ее со своих рук, и слегка поманив ладонью, произнесла: — Кадер, пошли порисуем. На удивление, девочка послушно подошла к тебе, потянувшись своими маленькими ручонками к тебе. На столь милое явление, ты лишь весело усмехнулась, подняв девочку на руки, ты хотела было посадить ее на стул, как вдруг бок вспыхнул новой порцией боли, и ты, чуть не выронив Кадер из рук, аккуратно поставила ее на пол, схватившись руками за больное место. — Тебе больно? — пролепетала девочка, удивленно смотрев на тебя. Теперь настала твоя очередь удивленно смотреть на Кадер. Впервые за весь вечер ты, мало того, что услышала ее голос, который несмотря на ее возраст, был взрослым, рассудительным и серьезным, так еще и ты совсем не ожидала услышать от нее этот вопрос. На мгновение забыв про боль, ты сдавленно улыбнулась. — Ничего страшного, сейчас пройдет. Пришлось включать тяжелую для тебя артиллерию — вранье. Ты вообще не любила врать, но и не любила, когда дети, особенно совсем маленькие, видят, что тебе плохо. Внезапно девочка подошла к тебе ближе и, отняв руки от твоего пылающего жаром бока, подняла край твоей кофты, с интересом разглядывая под ней покрасневший шрам. Ты уже хотела одернуть кофту назад, но Кадер, увидев твою руку, резко задержала ее. Ты удивилась такому поведению, но перечить не стала. Вдруг она левой рукой начала водить по месту раны, на пару сантиметров отдалив ее. Та-а-а-к, вот это уже странно. Какое-то время понаблюдав за девочкой, тебе стало смешно; это напоминало игру в доктора-волшебника, у которого золотые руки, и стоит ему провести этими руками по месту раны, как она тут же регенерирует. Однако услышав от Кадер какие-то невнятные бормотания, похожие на мантру или молитву, ты уже начала пугаться. Но тут же поняла. Бок. Уже совсем не болел, лишь неприятно пульсировал. У тебя челюсть отвисла, ты посмотрела на Кадер глазами полными удивления и заметила, что она смотрит на тебя, как ни в чем не бывало, словно она такие махинации каждый день делает. — Что это? — спрашиваешь ты, смотря на бывшее место боли, на котором даже покраснения тольком не осталось. Но вместо ответа девочка решила, что промолчать — будет лучшим решением. — Никому не слова, — выдала ты, показывая на шрам, — об этом никто не должен узнать. Кадер молча кивнула, пытаясь взобраться на стул, чтобы все же порисовать. В этот раз ты смогла помочь девчушке, после лишь молча наблюдала за искусством юной художницы.

***

— С Рождеством, — тихо и одновременно шепчут все, взявшись за руки. В этот момент раздался бой курантов, послышались веселые крики: "С Рождеством!", доносящиеся с улицы, слышны взрывы хлопушек, и голоса детей, что уже пытались закидать друг друга снежками. В час ночи, когда все уже наговорились от души, встретили Рождество, а главное — собрались все вместе, многие родственники, которые жили в Стамбуле, уже начали вызывать такси, чтобы вернуться обратно домой. Тетя, конечно, без проблем оставила бы всех 24 человек у себя, но несмотря на двухэтажный дом, он был совсем небольшой, вмещал в себя общую комнату, комнату Фахрие и твою комнату. Максимум людей, которых вы могли оставить, это человека 4, не больше. К половине второго ночи когда осталось всего ничего 10 человек, ты заметила, что Кадер сладко спала на диване. — Хасибе, — ты подошла к тете, что увлеченно болтала с бабушкой Айше, — может останетесь? Кадер уже заснула, а вам шесть с половиной часов ехать. Девушка взглянула на диван, на котором лежала ее дочка Кадер. Действительно, девочка спала. — Я думаю, ты права, ты не против, если мы ее у тебя на ночь оставим? Я сама здесь лягу. — Конечно, — ты безприкословно согласилась. Салих перенес Кадер в твою комнату, уложив ту на кровать. Ты тоже не стала медлить; попрощалась с родственниками, которые собирались покинуть ваш дом, пожелала спокойной ночи тете и Хасибе, что единственная осталась у вас, переоделась и легла возле Кадер, ласково накрыв ту одеялом. Так получилось, что девочка как раз лежала лицом к тебе так, что ты без проблем, даже при ночном свете одной лишь луны, чьи белые лучи проникали в твою комнату, могла видеть ее угольно-черные волосы, пряди которых беззаботно лежали на детском лице. Не раздумывая, ты аккуратно заправила пряди за ухо, продолжая всматриваться в лицо Кадер. — Спокойной ночи, моя посланница ангела, — закрывая глаза, шепотом произносишь ты. Остался лишь свет луны, так же озаряющий лицо твоей спасительницы своими белыми лучами. Она стала тем самым лучом солнца в этом дне, который принес тебе усталость, боль и обиду.