маскарад лжи

Тэхён провожает спину незнакомца, которому отвалил несколько кусков за маленькую штучку, и остаётся в туалете один. Он переводит взгляд в зеркало и смотрит: на человека в отражении, на его растрёпанные с одной стороны волосы, неправильные устрашающие тени под глазами, у носа и у опущенных уголков сухих губ. Хуже не будет. И ведь проверял пальцами отраву в халявном алкоголе, а сейчас держит ими же кокетливую пилюльку — не идиотизм ли? Так Тэхён и страдает. Он последний раз смотрит на себя — получается из-подо лба, дико, и вроде как уверенно, и смотрит даже когда открывает рот, вываливая слегка язык, и подносит к нему руку. Дверь распахивается, на мгновение впускает музыкальный шум, вызывая предчувствие и отвлекая, однако вместе с тем испуг побуждает поспешить, чтоб не уличили. Человек, нарушивший его покой, проходит было к кабинкам, но мажет взглядом в зеркало и, заметив через отражение происходящее, меняет направление. Он, ничего не выясняя, наваливается сзади, молча толкает два пальца к корню чужого языка, вытаскивает размокшую таблетку и сбрасывает в решето раковины, спуская деньги в никуда. Тэхён разочарованно прослеживает застучавшую спираль белого о белый, а потом шустро разворачивается и хватает наглого незнакомца за ворот, сжимая в кулак, и шипит: — Ты… — Что? Вот что?! — тут же с готовностью отвечает тот. — Фу, Ким Тэхён, это дрянь! Тэхён аж замирает, опешив. Кому вообще может хватить наглости отваживать его, как какую-нибудь непутёвую псинку? Его сметением пользуются, аккуратно разжимают ослабшую хватку на себе, отстраняя руку, позабавленно хмыкают, чем заставляют смотреть не сквозь, а наконец как следует всмотреться. Высокий рост, уверенные плечи, чёрные волосы, глаза… тоже чёрные, блестящие. И смеющиеся над ним. Повзрослел, конечно. — Ты, — всё-таки приходит в себя, сердито сводит брови. — Угадал, я, — Чон Чонгук отшагивает, переводит взгляд в зеркало, разглядывая Тэхёна через отражение, выглядя совершенно умиротворённо, будто теперь опасность миновала. — Иди куда шёл, — Тэхён же оборачивается и смотрит прямо, машет головой в сторону, указывая направление, и чувствует, что готов приложить чужое довольное лицо об отделанную под мрамор поверхность раковины. Кто-то явно лезет не в своё дело. Этого ему ещё не хватало. Всё было прекрасно, просто замечательно, и гибнуть в одиночестве ему ещё как нравилось, и повеселиться он собирался от души. До пьяных галлюцинаций. Планы колоссальные. Теперь настроение испорчено — если вообще было чему портиться. Чонгук наблюдает за ним с прищуром, скользит раскрепощённым взглядом по спине, там, где скрывается дорожка тощего позвоночника под слоями прозрачной блузки и приталенного жилета. Сжатые на белой, скользкой, холодной столешнице кулаки трясутся от заклокотавшего гнева. Опустив небрежную голову, Тэхён не хочет смотреть на него. Но Чонгук и себе не признается, что сам потерян от их встречи, а потому говорит совершенно нелепо, ужасно абсурдно, из ряда вон: — Ты какой-то напряжённый. Отсосать? Сведённые лопатки предупреждающе дёргаются, когда Тэхён со всей силой хватается за край, вызывая тонкий короткий скрип. Волосы на его затылке слегка шевелятся, когда в конце концов он оборачивается через плечо, плохо сдерживая во взгляде ошарашенность, как если бы перед ним стоял псих. Может, это и не так далеко от истины. Тишина, втиснутая до того момента, пока у крана не срабатывает датчик и напор воды не заполняет её, упрекает не хуже снисходительного фырка. Тэхён охлаждает лицо, а после заглаживает волосы назад, портя милую чёлку. Теперь предельно видно, как сердито нахмурен лоб. Он, стряхнув капли с рук, отступает к стене, спускается по ней вниз. Ощущает на себе внимательный взор. За ним не перестают наблюдать. Заинтересованно, наверно. Не хочется узнавать — плитка с бессмысленным рисунком увлекательнее будет. — Хочешь переспать? — внезапно спрашивает он. И ошибочно вскидывает глаза вверх, когда раздаётся трель звонка, и видит, как Чонгук лезет в телефон, отвечая на заданный вопрос отвлечённым мычанием. Тэхён проходится взглядом снизу вверх. Этому паршивцу всё идёт, и официальные костюмы, и какие-то уличные шмотки — карго и футболка.Так просто, он бы ещё затанцевал прямо здесь. Тэхён бы посмотрел. Да и мышцы подчёркивает… В целом, привлекательно, на такое клюют. — Что тебе от меня нужно сейчас. Тело, м? Хочешь переспать? — уточняет. И всё же Чонгук убирает телефон, что-то напечатав. — Что? А… Он без раздумий присаживается рядом, чуть задевая коленом чужое, раздвинув слегка ноги. Возвращается мыслями в разговор, усмехается, матляя головой. Андеркат ничуть не портится. — У тебя не будет?.. — так и не получив ответа, Тэхён в карманах находит только зажигалку. Пачка осталась в куртке. Похоже, удача покинула его на сегодня. — Я не курю, — как ни в чём не бывало отзывается, откидываясь на стену затылком. Надо же. Кое-кто весьма принципиальный даже спустя годы. Кое-кто один конкретный, кто прозябает сейчас с ним на полу в туалете клуба, кто переводит на него взгляд и странно смотрит. По виду будто порывается что-нибудь сказать, но молчит. А глаза смеются. Над Тэхёном? Ситуацией? От алкоголя или собственной чокнутости? — У тебя есть кто-нибудь? — наконец спросив, Чонгук вполне мог заметить, как чужая бровь вздрагивает, правда, отнюдь не от любопытства, а скорее, от нервозности, — кто бы сейчас позаботился о тебе? Тэхён с небольшой заминкой, за которую перебарывает тонкое липкое чувство стыда за собственное одиночество, делает для себя попытку: — Нет, ты слушай, я и сам могу… — упорно игнорирует протянутую руку Чона, снова вставшего на ноги, в который раз щёлкает колёсико зажигалки большим пальцем по привычке. — Почему бы тебе просто не принять помощь? От меня. — Ты занят. — Не критично. — Достаточно будет посадить меня в такси тогда? Или ещё лучше — оставить в покое? — тем не менее, об этом Тэхён размышляет как-то несерьёзно. Потому что, в общем-то, ему вдруг плевать. — Сдался… — Поднимайся уже. Будто делая отдолжение, Тэхён с сомнением возвращает зажигалку в карман, а после заносит руку, чтоб схватиться за чужую, но ладонь врезается в пустоту. — Подожди минуту здесь, потом будем решать, что с тобой делать. Чон в кои-то веки доходит до кабинок и пропадает в одной из них. В других же звучат нестройные нудные стоны. Тэхён послушно остаётся ждать, и от пса с грустным взглядом его сейчас отличают разве что воспоминания о их прошлых встречах шестилетней давности. Встречах, которые наедине вкупе не длились и часа и раговоры при которых остро напомнинают: что тогда, что сейчас они друг другу никто. Знают имена друг друга, не более. У Чонгука своя жизнь, абсолютно параллельная. Может, пересекающаяся с его собственной в нескольких местах. Но этого маловато для того, чтобы можно было о чём-нибудь разговориться. Он, должно быть, имеет интересы, новые, хотя Тэхён и о старых знал совсем ничего. Так что же ему нужно?.. Ему, источающему особый аромат амбиции, от такого, как Тэхён, у которого оголившаяся спина внезапно касается холодной стены с премерзким чувством. Из одной кабинки выходит парень, он теребит ширинку рукой, кидая осоловелый взгляд по сторонам, и Тэхёну хочется блевануть — возможно, он выпил чуть больше меры. За ним выходит девушка, едва ли опрятней. Парень хватается за красивую гибкую талию, и оба покидают туалет. Тэхён думает о том, что ему следует подняться и прополоскать рот. Чонгук выходит из другой секундами позже как ни в чём не бывало, с видом несколько отрешённым, достаточно, чтобы у Тэхёна ёкнуло где-то внутри беспокойство, что про него забыли. Но уже мгновения спустя его подхватывают под запястье и локоть с вздохом полного присутствия. — План таков, — Чон зачем-то прижимает к стене предплечьем, и вероятность того, что он может почувствовать, как бахает под давлением чужое сердце, весьма и весьма высока. — Я помогу добраться домой, ляжешь спать. И я поеду. М? Он пробует заглянуть в глаза, верно? И всё-таки стоило хотя бы ещё сполоснуть лицо. — Да, да. Хорошо, — отмахивается и очень заметно жадно вдыхает воздух, когда его больше не касаются. Покидают клуб они не сразу: Тэхёну, прямиком отправившемуся к гардеробу и на выход — потому что желания прощаться с той компанией, которая позвала его продолжить благотворительный вечер, нет совершенно никакого, — приходится некоторое время наблюдать, как Чонгук пробует отшутиться от своих, уходя, а отпускать его не хотят явно, держат за рукав куртки в его руках и голосно смеются. Но тот что-то веселясь обещает и наконец идёт к нему, к Тэхёну. — Пошли. — Чонгук тоже слышит, как его совсем рядом окликают по имени: — Не оборачивайся, это подождёт. Смешной. Они даже как будто в самом деле убегают, становятся в отдалении, за углом, где их не смогут найти, и молча ждут такси. Пачка в кармане пальто. Зажигалка в кармане брюк. Простое знание, совершенно. Но Тэхён предпочитает провести время не решаясь, закурить ли ему, предложить выпить человеку рядом или, может, они бы всё же могли переспать. По радио в такси играет блюз с характером, и Тэхён находит продолжение их встречи нелепой. Похоже, не тот человек, не то место, не то время. Он оглядывается на Чонгука с другого края заднего сиденья, на лицо которого гладкой поверхностью ложатся отблески от ярких вывесок, как тогда… Когда вся эта ситуация с отцом, семьёй, принуждением перекрывали доступ к кислороду, а Чонгук только и сделал, что поиздевался над его немощностью. Это было так давно, так жалко… И глаза Чона блестят, когда он наблюдает за улицей в окне, молчаливый, всё ещё юный, снова рядом с Тэхёном, сорвавшимся и… Жалким. Блестят, когда он спокойно поворачивается и спрашивает: — Дома есть что поесть? — Конечно, — уверенно кивает Тэхён вмиг, ведя плечом, — соус, — претензия в чужом взгляде только раззадоривает. — Да ладно тебе! И пачка риса. Чонгук начинает играться с заклёпкой на кармане над коленом активнее. Он переглядывается с водителем через зеркало заднего вида и возвращается к ускользающим зданиям. Вздыхает, и Тэхёну это ненавистно, он не просил… — Заедем тогда за продуктами. Ну раз так! Пусть сам с собой разбирается. В круглосуточном в квартале от дома непривычно глазу светло и пусто, не считая какую-то вялую парочку с рамёнами за стойкой. У Тэхёна нет поводов доверять Чон Чонгуку, но и не доверять — тоже. Даже хотя бы в выборе еды. Ничего ведь не изменится. Чонгук пытается собрать что-то для позднего ужина или раннего завтрака, а Тэхён идёт к стеллажу с напитками. Он знал, что вышел новый вкус, просто он который день раздумывал, на самом ли деле ему это нужно. Нажимает указательным пальцем на крышку, замирая, и прислушивается к себе. Он может взять привычный. Сразу несколько. Или всё-таки, пожалуй, прихватить и этот. Нормально же?.. И пока он колеблется, Чонгук широким шагом подходит сбоку и едва ли не вырывает бутылочку из-под пальца. Дикий. Уже несёт всё на кассу, и Тэхён сгребает ещё несколько. Ворошит память — пару бутылок алкоголя в запасах найдётся. Пойдёт. Чонгук набрал на два пакета, а Тэхёну остаётся только молчать и, кажется, быть благодарным? Как и таксисту, который прождал их десять минут по просьбе Чона, чтобы не пришлось плестись в ночи, морози и тишине. Из них двоих Тэхён был тем, кто не приходил ни разу в гости и совершенно ничего не знал о человеке рядом. И это Тэхён сделал вздох перед тем, как приложить карту к двери, вздох, который, по сути, ничего не менял в его решении. Как же слаб. Он кладёт карточку на полку и включает свет. Чонгук ставит пакеты у двери и принимается стягивать обувь. — Ванна, кухня? — Я чувствую, что смогу заснуть прямо сейчас на этом диванчике, это считается? Стоит ему только договорить, как его живот бурчит. Чонгук, тупо промолчав пару секунд, издаёт весёлый смешок, ясно выражающий абсурдность поведения Тэхёна, и тот прикусывает губу и подбирает пакеты. — Ванна тут, — лупасит пяткой по двери слева и скрывается за углом. Не то чтобы он сгорал от интереса узнать, что же набрал Чонгук, но едва ли он сыт выпитым алкоголем и пережитым стрессом от их встречи. Впрочем, уже в следующие мгновения, когда он, предварительно расстегнув манжеты рубашки, достаёт набор еды, превышающий его двухнедельный рацион, ему хочется сорваться в ванную и утопить гостя в воде и собственных возмущениях. Тэхён не настолько безнадёжен. Не успевает. Гость появляется в кухонном уголке раньше, сразу после звука тихого ругательства из-за удара об одно из трёх колёсиков круглого стула в центре квартиры, и без промедления помогает с продуктами. Уверенности Чонгуку не занимать: он одинаково хорошо пользуется и растерянностью хозяина квартиры, и кухонными шкафчиками с холодильником. Тэхён отступает, пожалуй, слишком быстро. Пока посторонний человек вездесуще управляет ситуацией, он отвлекается на незавершенную картину, которых в избытке тут и там, и пытается делать то, что получается у него лучше всего, потянувшись к кисти… Но в итоге впускает в голову, уже порядком уставшую, лишние мысли, хотя и это тоже у него — может, даже лучше. — М, — Тэхён забирается на стул и делает полный оборот, отводя взор от картины. Рассматривает Чон Чонгука, пока решает, стоит ли отвлекать, пережидает очередной звонок, который из раза в раз упорно игнорируется. — Они сказали «ты очень симпатичненький талантик». Спонсоры иногда удивительные, — он усмехается и упирается руками меж расставленных ног. А Чонгуку идёт его кухня. Тот оборачивается после того, как ставит воду кипятиться, и само собой замечает, как чужой взгляд, обращённый на него, отчего-то наполняется слезами. Маска отваливается и падает к ногам Тэхёна. В этот момент хочется отвернуться. Потом телефон звонит опять, и в этот раз Чонгук наконец реагирует: — Я выйду… Ему не отвечают, лишь молча наблюдая, как он обувается, как открывает дверь и выходит. Восемь этажей не замечаются за рассуждением о том, что стоило сбежать — подходящий момент как раз. Но это было бы крайне мерзко — заставлять человека до последнего надеяться и ожидать. Чонгук не был на подобное способен по натуре своей, и если ему хотелось уйти — он предупреждал, что не собирается задерживаться. К тому же, Тэхён и так от него уже порядком натерпелся. На улице всё ещё пахнет морозью и стоит тишина. Контакт «Поцелуй Сан~и» делает девятую попытку за вечер, и чтобы это наконец прекратить, приходится поднять. Чужой голос на том конце очень некстати, когда ты уставший и с человеком, которому намереваешься помочь. С которым выбрал провести время. Чонгука пытаются возвать к совести, ведь он оставил и не предупредил, так ещё и не поднимает, а Чонгуку хочется негодовать в ответ, потому что он задолбался быть вежливым, сглаживать углы, чтобы не навредить ни своей продюсерской репутации, ни репутации актёру его нового проекта, подавшим первую надежду, для его же самого в первую очередь. Как жаль, что подобную милость никто ценить не собирается. — Прошу, нам нужно немного прийти в себя. Позволь перенести толковое обсуждение на завтра, — так он говорит человеку, который хочет от него что-то уже как вторую неделю, и это то, как решаются отношения между двумя взрослыми людьми в его понимании. — Ты можешь сказать, где ты, и я подъеду. Чонгук вздыхает, кристаллики воздуха мягко щекочут язык, прежде чем он произносит на удивление всё ещё ровно: — Нет. Так не пойдёт. Я занят и собираюсь отдыхать. Получилось как получилось. — Скромным убежищем становится фонарь, стоящий в нескольких метрах от крыльца, за столб которого можно взяться и начать не спеша кружиться вокруг него. — Да, мне очень стыдно, что не попрощался с тобой лично, но на то были свои причины. Пока. Прими, пожалуйста, мои слова, как есть, или я буду вынужден тебя заблочить. Он сбрасывает. Слегка стыдно за себя, но он просто хочет принадлежать себе и только себе в этот момент, когда всё-таки останавливается и пережидает незначительное головокружение. Переименовывает абонента в «Актер Сан («Объятия одиночества»)» и осматривает местность дворика. На скамье под зданием дома лежит букет полевых цветов, лепестки которых едва заметно колышатся, и так Чонгук понимает, что ветер начинает пробирать. Пора возвращаться. Ведь на самом деле не так сложно не обращать внимания на то, что в квартире сверху, над комодом на стене напротив дивана вместо телевизора можно наткнуться на собственные глаза, несколько абстрактные, но узнаваемые. Несложно же просто побыть рядом и не задавать вопросов. Ещё немного, и вода выкипит. Вокруг стеблей обвязан галстук небесного цвета, а на нём, вероятно, портновским мылом выведено: «Не пригодился, возьмите». И Чонгук берёт. Ему нужно поднять настроение одному опечаленому человеку. Непроизаичная история одного летнего букета, продолжившаяся пасмурным вечером. В зеркале лифта Чонгук замечает, что у него щёки слегка покраснели от холода, а ещё — что он не соответствует букету; не цветы ему, а он — им. Внешне. Внутренне он со всей душой, со всей радостью и с не меньшим сопереживанием. Когда он возвращается в квартиру, там всё ещё тихо. Всё же обстановка непривычная: даже не беспорядок, а персональная анархия. Много, действительно много картин даже для такого человека, как Чонгук. Хотя, вполне вероятно, что это лишь подготовка к выставке. — Ты мог уйти в другую комнату. В крайнем случае есть балкон. Ким Тэхён будто и не двигался с места, сидя там, где был оставлен и сейчас словно снят с паузы, если бы не отличия: в руке он держал бутылку вина и равнодушно пил из горла, а ещё без жилета. Позади картина на мольберте, над которой он работал последней, тёмно-синий космос, где вместо звёзд — светлые одинокие человечки. Из окна за ней — ночь ещё темнее. Слева — свет от лампы над гарнитуром, касающийся отчуждённого лица, ласкающий неприкрытую блузу и пронзающий бутылку с бликом. Сюда бы хоть оператора, такой кадр. Чонгук пропустил комментарий Тэхёна мимо ушей, а тот заговорил снова: — Думай что угодно. Но алкоголь — это аксиома. Никто возражать и не собирался, потому что Чонгуку было… устало. У него сейчас две задачи: поставить цветы в воду и позаботиться о пище, поэтому провожаемый громким взглядом на букете в руке, вернулся к своему делу. Дело, тем не менее, не имело ясного конца, и он принялся размышлять, как быть дальше, после того, как они поедят. Часы на духовке показывали без десяти час. — Ваза… Дай вспомнить… Похвальное участие, только такими темпами Чонгук и сам справился — в отдельном шкафчике, рядом с сервизом. Цветы красивые, пёстрые в сравнении с однотонной кухней. Жёлтый, и чуть меньше синего, фиолетового, розового и белого. Даже самого улыбнуться потянуло. — Они тебе, — на случай, если вдруг его жест не поняли. Желание порадовать? Что бы ещё это могло быть, конечно. Но в ответ только хмык, когда Чонгук оборачивается на миг и ловит чужой взгляд. Прекрасно чувствуется, что Тэхён наблюдает, как он кидает лапшу в наконец закипевшую воду и принимается нарезать овощи. И от безделья ли, или от мыслительного удушья Тэхён не сдерживается и начинает как есть — прямо в спину, и, пожалуй, зачастую так и правда легче выплеснуть всё, что накопилось. — Я не знаю, — он смотрит кругом, отнюдь не в поисках ответа, а чтобы убедиться. — Вот и всё. Не знаю. Я что-то пытаюсь. Вроде получается. Иногда нет. Но каждый день похож на предыдущий. Я даже не понимаю, устраивает ли меня это. Сегодня появился ты, — и снова хмыкает, будто ему весело этой ночью. — Сбой в матрице, чтоб тебя. Хотя с другой стороны, я мог бы для разнообразия наконец вкинуться. Тоже неплохо. Не знаю. — Дождись еды. — Чонгук подходит к нему, отбирает вино, без спроса угощается глотком и ставит возле себя. Добавляет яйцо, и остаётся лишь помешивать время от времени и не мешать. Не занятые больше ничем, руки Тэхёна опускаются, и он сжимает их бёдрами. — Это больно. Упёрто верить, что ты делаешь всё правильно, — до ужаса больно. — Его передёргивает, но скорее от внутреннего холода, чем от боли. Тэхён замерзает гораздо больше, чем ощущает чувств. — Верить, что ты делаешь так, как лучше для тебя, как тебе нравится. Когда ты боишься остаться наедине с мыслями, что может быть иначе, что уже привычные обстоятельства могут губить тебя. Приходится притворяться, что ты принимаешь себя. Что тебе нравится сочетание кофе и сигарет по утрам. Что есть фильмы, которые ты сходу можешь порекомендовать. Какие-то ключевые «нравится» во всём, которые бы устраивали. Но, блять, это так уныло. Любимый фильм? Что он может сказать обо мне? Только то, что меня снова застали врасплох и вынудили выбрать что-то одно. — Какой твой любимый цвет? — чеканно вклинивается Чонгук, пока Ким Тэхён, забыв вовремя вбирать воздух, переводит дыхание и кидает взор опасливо, мельком, а затем сразу уводит на стену. Ту, где второй Чонгук тоже не позволит сбежать от ответа. — Это глупо. — Тэхён, — подходить не собирается, давить — тем более, но и без комментария, к сожалению, оставить не сможет. — Не знаю. Не думал. Все по-своему… Чонгук вздыхает, некоторое время размеренно помешивая блюдо в кастрюле. Позднее питание мучает желудок, поздние мысли мучают разум. Но прекращать и то, и то ещё мучительнее. — Потому что это совсем не обязательно. У меня тоже нет фаворита, и на мою жизнь это особо не влияет. Как и нет толку с того, чтобы тебя постоянно что-то устраивало, притворяться, что ты определил себе натуру. На самом деле, ничего не мешает мне любить сегодня цвет выделителя на моментах, которые мы с режиссёром согласовали, или цвет твоей блузы. Я могу любить не цвет, но впечатления. — Тогда сегодня я люблю жёлтый. Чонгук не отказал себе в поражённой усмешке. — Говори об этом чаще, и мир будет знать, чем тебя радовать. Твой любимый человек не приготовит тебе невкусный кофе и остановит неинтересный фильм. Только ты должен понять. Как понимаешь то, что в это мгновение букет цветов стал для тебя приятным. — Любимый человек! Мне бы самому добраться до истины. — Нахер. Нахер истину, — стоило ли прислушиваться к человеку, который от исходящего аромата еды думал, что вот оно сейчас — ваше пресловутое счастье. Чонгук забренчал тарелками, преободрившись. — Нет, знаешь… Я пробовал. Искал. Чтоб разобраться. Я готовил здоровые завтраки из интернета. Записался на йогу. Ходил… — и столько отчаяния в уставшем, хриплом, голосе его. — Полгода! Когда… неважно… Спине помогло, я не спорю. И тело лучше ощущать стал. Физические упражнения важны, верно? Я всё ещё пытаюсь, какой бы ни была моя сила воли. Я мечтаю о большем, ценю свои время и силы. Но иногда я думаю о том, что базовое не избежать. Жизнь человека имеет свои алгоритмы. Что уж говорить, если завтра я снова проснусь и снова покормлю себя, и буду обсасывать мысли по новому кругу, даже имея хорошее, наверно, успешное настроение. Это то, что не имеет альтернатив. Пойти в ресторан? Сбегать после ночи из мотеля? Слышать, как после ужина на костре по палатке долбит дождь? Занять каждую свободную минуту активностью? Чонгук молчал. Ну, пока хозяина квартиры это не бесило и никто не собирался его выгонять, всё было неплохо — накрыть пол двумя блюдами и одной бутылкой вина можно было и не вклиниваясь в тираду души. Тэхён же, убитый горем существования и истощённый эмоцией поиска, сполз со стула к своей порции, сел в позу лотоса, но от прозревшего был крайне и крайне далеко. Когда он собрался снова говорить, Чонгук не сел напротив, а вернулся к холодильнику и доставил бутылочку нового вкуса к их импровизированному пиршеству. — Подано. Приятного аппетита, — и изобразил чуть ли не реверанс, изумляя и сбивая с мысли, а потом уселся. Как бы то ни было, голод был сильнее. Поэтому они одновременно взяли палочки и начали наполнять желудок, пока жёлтый свет нескольких лампочек гладил их профили, картины и молчание. — Впечатления, — шикая на лапшу, Тэхён хотел избавиться от терзаний до дна, поэтому разогнал тишину. — Точно. Главная пища. Чуть менее необходимая, чем авокадо, конечно. Человек — честолюбивый, естественный, любопытный, ожидающий, вольный, ежесекундный, кровожадный. Но я говорю о том, что люди всего мира имеют свою биохимическую, даже физиологическую констанцию. Я тоже, и ты, — так он вынудил Чонгука поднять взгляд на него, и эта деталь сделала момент чуть важнее, а значит, важнее стал и Тэхён. — Тогда… Отсюда. Какие выборы мне следует придумать ещё, чтобы жизнь, которую я проживаю, сделать обширной и многогранной для меня самого? Почему мне не по душе варианты, о которых я наслышан и которыми сыт, как набитая овощами курица? Предположим… Он отставил тарелку обратно на пол, обтёр подбородок от бульона, а потом руки о брюки. Строгие, отглаженные брюки. Чонгук остановился и уставился на него. — Смотри, — Тэхён не иллюзионист, и никогда им не был, чтобы привлекать внимание до пиковой степени, но он пьян и одинок, а это уже что-то. — Путешествовать? Да, меня просили лично привести картины, и я посещал разные страны в качестве отдыха. Но куда бы я ни отправился, какое прекрасное место ни нашёл, я брал в поездку себя. И это всегда сложно. Мне доставались лучшие гиды, мне показывали впечатляющую архитектуру и угощали насыщенными блюдами. Но не всё могло идти гладко. Я утомлялся мгновенно. Или дальше… М… Что там?! Жизненные цели. Иногда мне кажется, что я правда ничего не смыслю в этом. Возьмём… Пока Тэхён думал, он поправил сползшую с плеча блузу и снова принялся за еду, которую приготовил его давний знакомый и которую он с ним же разделял сейчас с особым аппетитом. Тёплый вкус приятно оседал внутри и ворошил простую радость. — М. Элитное, если не элитарное, образование, спортивное, гладкое тело, несметное богатство и как минимум одно интервью в ведущем журнале — неудержимо к вершине, ага? — вспомнил всё же. — Исследовать космос и океан, раскопать кости динозавров, вывести новый закон и обобщить эссе об экзистенциализме. Люди так стараются увлечься. Некоторые. Другие же занимаются тем, что боятся, что не успеют. Что отстают. В среднем же восемьдесят-девяносто лет даётся. Примерно восемдесят пять холодных зим и невмоготу жарких лет. Столько же увидется сезонов мод. Кажется, если не будешь жить настоящим, если не сможешь стать счастливым сейчас, то суммарно выйдет, что… В общем-то, не так уж и много накопил счастья, в этой единственной жизни. Но чувствовать себя «нормально» — вот, что чаще всего приносит мне успокоение. Следующую мысль оказалось сложно ухватить, и он молча занялся ужином, смешивая его с вином. До тех пор, пока не ссербал остатки, не утихомирил намерения, он больше не делал поползновения к покою Чон Чонгука, который доел быстрее и с которым пришлось разделить вино прямо из горла. — Когда ты последний раз плакал? — непоколебимый, Чонгук оттолкнулся, поднялся, прихватил тарелки и ушёл на кухню. — Кажется, после выставки, — Тэхёну бы хотелось, чтоб от радости, но то было непонятное, запутанное чувство. От духоты он расстегнул все пуговицы блузы и вернулся на стул. Картина рядом всё та же: космос и незавершённая. Одинокие звёздные люди без шанса встретиться в огромном пространстве темноты. А где-то там один человек. Вообще, это была вторая выставка в карьере Ким Тэхёна, первая — организованная небезызвестным актёром Пак Чимином, с которым Тэхён состоял в отношениях около восьми месяцев, прежде чем сам же решил расстаться на доброй ноте, но в итоге оборвав любые связи. Чонгук был осведомлён в общих чертах об этом, Чимин производил впечатление неплохого человека и, надо полагать, участливого партнёра, да и приятного приятеля, тоже. Второй выставки Тэхён добился сам. По крайней мере, Чонгук от себя мог заверить, что не оказывал никакой скрытой помощи — о Чимине сложно сказать наверняка того же. Он не подсобил, но присутвовал на обеих, выждав подходящие дни в отсутствие Тэхёна. Художника Ким Тэхёна могло ожидать процветающее будущее, однако же от его собственных решений зависело многое. Им следовало идти спать. Сразу после нескольких незамысловатых действий: сполоснуть посуду в посудомойку, уехать к себе… или остаться одному, лечь и раздрыдаться навзрыд. Как негласно посоветовали. Тэхён нагнулся за бутылочкой, добавив себе ещё одно действие — долго растягивать эту пружину чистого совпадения, просто чтобы потом она сильнее ударила его наотмашь, когда выйдет из строя. Он отпил, но ком внутри не пустил. Когда и зачем ком начал перекрывать дыхалку, он не понял. Чонгук шумел у него в квартире, и пока это оставалось закономерным. — Нет, мне совершенно не на что жаловаться, вопреки впечатлению, которое я сейчас произвожу, — оправданиям не место, но это и не они. — Я выполнил свои десять тысяч часов и теперь могу быть уверен хоть в чём-то. Теперь доказывать свою исключительность — пустое, это уже непреложно. Этакая неблагодарная сука? И ведь таким трудом Тэхён добивался того, что сейчас имел. Тот вариант, который спасал его от невзгод, — быть собой, верным своим решениям, несмотря на то, как сурово смотрел на него отец, как смиренно тот всё-таки искал себе наследника бизнеса, списывая родного сына со счетов, стоило только Тэхёну переехать в небольшую квартиру, а через два с половиной года активной работы уже и в другую — в эту. — Я устал. От всего. Реально всего! Неженка… — насмешливо тянет. — Я правда стараюсь не думать о том, как тупо всё в мире устроено. Его жизнь являлась комфортной на том уровне, когда у него не осталось проблем, которые бы не решались в короткие сроки и которые бы тратили много нервов и сил. Работа имела успехи своего толка. Люди улыбались, помогали. Его никто не предавал. Ему, блять, не на что жаловаться, но он уже, уже паршивец по горло. Лишь открывая глаза и вздыхая с тяжестью всего сущего. Бесится с жиру, баловень. Пока Чонгук делал за него все обязанности — он не должен, конечно, нет, и ему тяжело, это видно по тому, как тот тащит себя к дивану, поставленному невпопад где-то в просторной комнате среди картин, как поднимает с подлокотника на спинку жилет, освобождая, чтобы перекинуться спиной и растянутся по мягкой обивке. Тэхён засматривается, только сейчас понимая, что ему вдруг доступно. Но почти сразу смахивает наваждение. — Я родился, и вот я здесь. Не могу принять. Как вообще общество решило, что если сделать ресницы пышнее и придать цвет векам или губам, то человек становится привлекательнее? И почему тогда это не предназначено для всех. Почему люди не принимают, что синяки под глазами и неровности кожи — это то, что свойственно абсолютно каждому, а не искореняемое несовершенство? Задолбанный вид — тайна за закрытой дверью, как будто не каждый первый испытывает трудности. Сформировалась точка зрения, призма, через которую уже до тошноты надоело смотреть. Мы не принимаем другой исход. Есть только чёрное и белое. Но белое — оно же легче всего пачкается. Тем не менее мы все это делаем. Терпим и смиряемся в отношении чего-либо, пусть и принимая с благодарностью. Однажды, на одной фотосессии, меня попросили надеть обувь, которая оказалась чуть мала. Мне было жуть как неудобно, и я едва ли не со слезами подумал, что больше не хочу испытывать подобное. На следующий день я снова проснулся. Или другое. Первый раз, когда я, чтобы освободить руку, сунул кисточку в рот и случайно всосал разбавленную краску, я настолько был воодушевленно увлечён картиной, что не сразу понял. Потом это тем более не стало проблемой — я просто привык, что на языке становится горько и придётся отмывать. Эта жертва уже получше, верно? Для себя. Чонгук положил руки под голову, глаза начинали слипаться. Как же он устал за день — наверняка может вырубиться сейчас, особенно, если голос Тэхёна станет совсем уж монотонным. Чонгук переводит на того взгляд, наблюдает, как над картиной горбится, как выискивает в ней что-то, как… — То, что ты говоришь, — Чонгук устало бормочет, а во рту всё ещё стоит вкус халявного вина. — Это как надеяться на то, что весь мусор в один миг исчезнет, пока в это время изготовители продолжают искать новые заменители и способы удешевления, а люди готовы потреблять то, что приходится. Шлак, но уже система. А такая совокупность нерушима. Давлеющая над нами власть в каждом из её аспектов имеет влияние гораздо больше, чем хотелось бы. — Может, и система, поддерживаемая законами и устоями, но. Вместе с тем, собственное существование не приручить, не выдрессировать раз и навсегда. Кажется, дай мне кто-нибудь инструкцию к жизни, я бы выбросил её на следующий же день, максимум — месяц. Скажем, распорядок дня: лечь до одиннадцати, сделать парочку дел важных и помельче, быть хорошим семьянином, работником, или не быть вовсе. Ну, знаешь, как судьба определит, такая и инструкция. Но я бы сходил с ума ещё сильнее. Попросту тяжело было бы принять это предписание. Может, вопреки, а может, потому, что никакая инструкция не учитывает погрешности. Хаос неизбежен, разве нет? Чонгук задумчиво поперекатывал воздух во рту, потом сглотнул со вздохом. Время, должно быть, близится к двум. Пора бы… Впрочем, завтра выходной. Наконец. . — Тебе следует знать: у меня нет для тебя таблетки. Была бы — использовал сам. Да и сценария нет, представь? — продюсер Чон усмехнулся, из-за этого движения первая слеза сорвалась с повлажневших ресниц. Не заметил в темноте, надо же. — Таков твой век прямо в эту секунду, завтра тоже, берёшь — или уходишь в полное отрицание, куда-нибудь в лес или монастырь. Эскапизм, кажется, ещё не запрещён. — Лицимерно с его стороны было вторгнуться в жизнь Тэхёна с возмущениями, а сейчас говорить подобное. — Хаос на то и хаос — чтобы играть в угадайку с будущим. Ты никогда не предскажешь, сколько раз ещё захочешь послушать те же песни или пересмотреть «Шрэка», или когда, блять, станет лучше, безопаснее, успешнее. Богаче, здоровее. Когда человек тебя не будет бесить. Потому что ты идиот, вот кто ты, раз рассматриваешь плохое без хорошего. Тэхён, не сложно было догадаться, надулся от лёгкой обиды. Скорее всего, он сам это всё знал, просто не обсуждал это ни с кем. А потому, что в его душе превалировала разнузданная искренность, он лепетал: — Я ещё часто думаю о том, как это занимательно — любить или ненавидеть то, что сделано кем-то другим. Другими людьми. Знаешь… Так дерьмово порой и вдруг — якорь. Вроде — «а может, моё предназначение с этого мгновения — созерцать создание и разрушение? Кумир, спасибо за вдохновение! Остальное будет как будет, терпимо.» Только вот… Иногда хочется иметь что-то своё, и изменить для себя под корень среду обитания, но, получается, тогда и для остальных. И чтоб это понравилось, знаешь. — Он стукнул острым кончиком кисти в синь с чёрным оттенком, не боясь испортить полотно, наоборот — он давно понял, что так можно накинуть пару сотен за «авторскую мысль». Он так сильно хотел проткнуть насквозь каждого человечка, чтобы им всем было так же пусто, как и ему. Он шмыргнул носом, и отпил ещё немного. Не поддаваясь небольшому соблазну, он поддался соблазну побольше: отложил кисть, развернулся к гостю. Увидел эту тончайшую полоску кожи от подтянувшейся футболки. Глаза Чонгук накрыл сгибом локтя. Спрятался. От Тэхёна, света, бодровствования? Не имеет значения. Везёт. Тэхёну от своих слов никуда не деться: — В конце концов, это нормально. Это мир, который не может остановиться в своём создании. На наше время перепало фото чёрной дыры. Представляешь? Есть изображение червоточины, которая где-то там. Ночью мы, если повезёт, за световым загрязнением видим звёзды, Луну, а за ними… За ними ничто и всё одновременно. А я лишь знаю, что у меня вот-вот назревает дедлайн. Очевидность во всём этом — я могу беспокоиться и о том, и о том. Но баланс не так прост. Хотя в целом, ты прав, бесконечно прав. Есть возможность сбежать или продолжать надеяться… Он почувствовал, что блуза с одной стороны сползла совсем, а сил уже не было ни на что. Он сидел голым, и поразительно, как голова до сих пор не закружилась. — Несмотря ни на что и во имя всему, я правда не могу быть. Быть частью чего-то. Это выводит меня из себя. Этого всего так много: людей, вывесок, ожиданий. Если бы было возможно остаться навеки в этом пустом нетребовательном пространстве, я бы, может, подумал. Но что, если в этом месте «зов пустоты» громче всего? Из-за пристального взгляда на притихшего Чонгука Тэхён заметил, как его свободная рука, вновь затеребившая пуговицу кармана, дрогнула, будто в судороге, и послышалось шопотливое, как хруст бумаги, «Боже мой…» Тэхёну захотелось рассмеяться и провалится, сквозь этажи, затем сквозь землю, а там — расплавиться в ядре, и с этим бы справилось и снисходительное выражение чужого лица, но он всё ещё предоставлен сам себе. — Иногда хочется примерить чужую жизнь, потому что она кажется проще, увлекательнее, значимее. Но другая жизнь никогда не почувствуется лучше. Потому что это не мои испытания, потому что и чужие результаты-то не прельщают. На самом деле, не хочется другого, а… Новый вкус закончился. Не дрянной. Лишь непривычный, но распробовать нужно получше, определённо. Слеза падает внутрь прежде, чем он закрывает крышкой. — Просто выбраться из своей шкуры целиком, взять передышку. Исчезнуть. Чтоб ни мыслей, ни боли организма. Стать ничем в абсолюте. В желудке сыто, а руки уже потяжелели, но он отчего-то пытается себя дожать за сегодня, а Чон Чонгуку, скорее всего, это не нужно ни капли. Они оба устали. Тэхён, вот, не вставая с места, целится допитым в раковину в метрах от себя и — ох, этот крошечный восторг от победы! — попадает точно в цель с резким звуком. Звук то ли будит, то ли просто привлекает Чонгука, и он убирает руку, тревожно выглядывает источник. Тэхён пожимает плечами и шморгает носом, вопрос «Спать?» почти срывается с уст, как Чонгук потягивается, зевая, и перебивает любые мысли: — Глупо с моей стороны спорить со всем этим, учитывая, что это правда. Гнуть какую-то свою линию тем более не собираюсь. Но немного всё же… Даже если это не жизнь, а беспомощная вкинутость в мир… Может, жизнь — это и есть существование в мире? Ну, знаешь, твои глаза наблюдают за ситуациями, узнавая о каждой возможной, две твои рабочие руки делают мастерство, познавая действительность, — хотя мастерство, разумеется, не обязательно, чтобы щупать всевозможное материи. Твои нос и рот чувствуют запахи и вкусы, потому что мир — это не только лишь две или три плоскости, но и незримое, но, тем не менее, доступное. Как и звук, который ты слышишь ушами. Перемещаешься ногами к новому — новым вкусам, запахам, звукам. Новым людским опытам. Помолчал. Затоптал пятками по подлокотнику, обдумывая. В итоге Чонгук сдался и широко улыбнулся — если бы всё оказалось вдруг так просто, чтоб разложить жизнь человека на частицы реальности. Так просто, незатейливо. С надеждой. Потому что ему тоже нелегко. Тэхён слушал, может, даже слышал. В четверг просмотр работ перед выставкой, а он запутался, так сильно запутался, что самое время, похоже, исчезнуть. Оставить комнату пустой, сказав «Это моё виденье. Я представляю вам то, что ничего из себя не представляю». Его тело дрожало, пульсировало от желания промчаться кругом, а потом начать с чистого листа. На деле Ким Тэхён, за которым мог наблюдать Чон Чонгук, лишь поджал губы и кивнул сам себе. — А что, — в понимании Тэхёна «фантазировать» означало не ограничивать себя, порою забываясь… — Это имеет смысл. Если я лягу вот так, — он вяло сползает на пол, ложится, как лёг бы в постель, надеясь на скорую дремоту, и вперивает взгляд на потолок, на котором пытался запечатлеть подобие фрески, — и не буду спать, не буду двигаться и смогу не мыслить. Я же всё равно рано или поздно захочу есть или пить, а то и ссать. Жажда и голод заставят меня встать и действовать, — он бездумно хватается за ножку стула, безжалостно катает его в стороны, наблюдая за тем, как колёсики не успевают сориентироваться, а потом толкает в сторону мальберта, тот от столкновения дёргается, роняя картину прямо на стул. Картина неказистым пластом соскакивает вниз, на пол, около головы. Чонгук в испуге подрывается, и Тэхён спешит его остановить: — Спокойно. Мда… Чонгук больше не ложится, держась рукой за скользкую спинку, и следит за распластавшимся в центре комнаты молодым юношей: художником, каким-никаким сыном, другом, знакомым. Всё в порядке вещей — рассказываешь об эмоциях и чувствах, будь добр их испытывать до ломоты в костях. Ему не хотелось помочь, отнюдь, и это не было потворством со стороны Чонгука. Они сосуществовали, и сосуществовали неплохо. Их что-то связывало. Молодость, прошлое, потерянность, бутылка вина… Неважно. — Конечность жизни, — у Чонгука устала челюсть, чуть пересох рот, и он не собирался больше засиживаться, — отнюдь не значит конечность мира. Тебя, меня — нас забудут. Как много людей уже прожило так же, и как проживут. Мы можем быть. Действительно — лишь просто быть, как есть. Без условности и обязательства. Не ожидать ничего от общества, не признавать чужие решения, не оправдываться. Даже несмотря на то, что по-другому всё равно уже не бу-дет. Особенно оттого, что иначе не случится. Сам говорил. Сам говорил — биологические существа длительностью до сотни лет, с теми же паттернами и традициями. Делай как все или измени — вариаций всё равно так много, что разница между «найди себя» и «создай себя» не имеет большого значения. Живёшь как умеешь, как можешь. Выбираешь, так или иначе. Хватит совести — не позволяешь себе излишнего: чтобы не опасаться сталкиваться с плохим, достаточно иметь своё мнение со знанием о плохом. Заметь, я не сказал, что ты должен, обязан знать свои вкусы. Существование такое нестабильное, но вместе с тем удивительно неизбежное. Существование или смерть, ни шагу в сторону. Тэхён вытворяет странный танец, лёжа одной половиной тела на ковре, другой на голом полу, и одна его лопатка касается одновременно и ворса, и гладкого паркета. В конце концов поднимается, переворачивается на бок: так ему удобнее отшвырнуть космическую картину к обувному шкафчику в прихожей. — Лишь быть здоровым, не болеть, — Чонгук не успевает за Тэхёном: вот он уже прислонился лбом к тыльным сторонам ладоней сложенных одна на одну рук и повинно зашептал: — И немножко спокойствия со счастьем. Вот так быть здоровым и не болеть, ах, только бы… Резкий порыв включить камеру и записать на видео для дальнейшего использования быстро сошёл на нет. Чонгук не мог так поступить со своим давним приятелям. При всей своей печали, Тэхён невинен. Он уязвим, один на один с Чонгуком, а тот не злодей. Когда человек надеется, он должен быть полностью оправдан и понят. Плечи Тэхёна ходят то ли от подавленного плача, то ли от ярости, но спустя время к нему всё-таки приходит спокойствие, и, рассекая недоумение, от него слышится сдавленное: — На самом деле мне претит каждое твоё слово. Чонгук не знает до конца, говорит тот с ним или уже сам с собой, однако не обижается заранее: — Сейчас я молчу, я старался молчать… — И, не сомневайся, это очень ценно. Выпрямляясь, Тэхён остаётся на коленях и ползёт ближе к дивану, Чонгуку, который улёгся снова. От животного человека отличает необходимость быть кем-то ещё помимо человека. Тэхён всё время порывался замычать, завыть, но сейчас он не один. Достигнув цели — иметь дело с человеком, который когда-то не остался равнодушным к его неравнодушию — Тэхён пальцем стирает каплю под блестящей, острой челюстью гостя. У него ни разу не получилось нарисовать эти две несчастные линии под нужным углом, хотя хорошо помнил его лицо, и фотографий с кинопремьер было предостаточно в сети. Но каждая попытка оказывалась тщетной. Полная безнадёга. Глаза Чонгука встречают его — они чёрные, как мрак в гостиной, откровенные, потому что уставшие, и сканируют на предмет воспоминаний: — Ты… кажется, ты был таким и в прошлые наши встречи. Тэхён радушно улыбается его замечанию, как будто хваля ребёнка. — Ну разумеется, вот он я, который не может утихомириться. — Не переиначивай, — брови Чонгука строгие, но нельзя же ведь относиться ко всему, что говорит Тэхён, серьёзно. Смех же. — Я понял, — он прикладывает два пальца к чужой шее и убеждается, что пульс ровный. Славно. — Это правда. Это я. И осознаёт: он не поделился новым вкусом с гостем. Как невежливо. Вдруг больше не навестит. Потеря. Чонгук прикрывает глаза и уже не думает о том, чтобы ехать спать к себе, ведь можно здесь за считанные минуты. — Пойдёшь со мной? — для того, чтобы отреагировать на убранную с лица прядь, нужно многовато усилий, потому Чонгук молчит и ждёт. — На вершину Эвереста? По тону, с каким Тэхён спросил, понятно, что он не шутит и загорелся идеей. Возможно, однажды не всё так плохо. — Не боишься высоты? — Чонгук слегка лукавит, когда приоткрывает глаз и потешается с того, что Тэхёну неведома скромность: тот уже обводит кромку горловины туда-сюда, туда-сюда, не отрывая взгляд от действа. — Всё меньше и меньше. Да и давление уже не так сильно угнетает, — Тэхён принимает правила игры. — Впервые мне ничего не хочется делать со столкновением моей орбиты с чужой. Близко. Входит в привычку, а? Опять ты это делаешь. Ненамеренно, во всяком случае. Чонгуку нечего скрывать, абсолютно, и он не утруждается раздумьями, напрявляя руку с груди к чужим подвижным пальцам. Но они внезапно не соглашаются. Одной рукой Тэхён хватается за хлопок футболки на груди Чонгука, другой за джинсы на бедре Чонгука и удушенно кричит тому в живот. Тело под ним напрягается, словно он собрался от горечи растерзать на куски диван, а на пути встал ночной гость, а значит и его — надо тоже. Запах человека в своих двадцати, всё, что только могло произойти с ним, или ещё успеет произойти — успокаивает и раздражает. Чонгук накрывает голову Тэхёна рукой, придавливая к себе, и начинает медленно гладить. Вибрация звонка привлекает внимание, и Чонгук не раздумывает, прежде, чем, нащупав телефон в проёме — так бы и не заметил, что выпал, — заблокировать контакт свободной рукой. Ни днём больше. Тэхён упирается лбом в притягательный пресс, смачивает засохшие, как и у Чонгука, губы языком. Чонгук ощутил это скорее на интуитивном уровне. Не то чтобы кто-то из них был открытой книгой, пусть и… после всего этого. — Иди в душ, — Тэхён подаёт голос первым, словно напоследок воспряв духом. Шлёпает обеими ладонями, обжигая до самых рёбер и гудящей мышцы, — давай, быстрее. Я пойду растелаться пока, — и правда встаёт на ноги. Чонгук смотрит на него с удивлением, потирая не остывшее прикосновение у сердца. От повисшей на локтях блузы осталось одно название, ровно как и от причёски. Тэхён выглядит юным, светлым и многообещающим. — Поспишь со мной, — терпеливо объясняет. — Тут не выспишься. Ничего сложного, не так ли? Что такого… Что бы ни случилось. Их связывало то, что они были людьми. – И да. Спасибо за цветы.