Убить

Чуя шел по коридору от очередного пациента, чтобы доложить Мори о своем первом дне. Так пожелал его наставник и рыжий не смел ослушаться, тем более, что Накахара хотел обсудить некоторые момент из жизни тех, кого теперь должен лечить. Записи Оды-сана оказались слишком скудными или не полными, как будто большинство листов выдрали перед приходом нового врача. Будто есть какая-то молчаливая тайна, которую знают все, кроме новоприбывшего специалиста. Идя медленными и уверенными шагами к кабинету главного врача, Чуя размышлял, как бы поставить вопросы корректнее, не задев чувства персонала, а уж тем более больных. И хотя они не услышат этот разговор, психотерапевт предпочитал всегда соблюдать этические стороны своих обязательств. Дойдя до нужной двери Накахара тяжко вздохнул, расправил плечи и влетел в кабинет, словно ураган, ведь знал, что Мори никого не принимает. Пространство, находившееся перед врачом было так пусто, сухо и отлажено до миллиметра, что казалось, это рай перфекциониста. Ничего лишнего: дубовый стол в темном цвете, выполненный просто, но шикарно, настольная лампа, самая классическая и простая, какую только можно было найти в магазине, два стула, один компьютерный, как раз для врача, и самый обычный, коричневый, для людей, пришедших в обитель. На столе был ноутбук. Старенький и потертый, явно повидавший жизнь, но самый лучший, по мнению своего хозяина. Все, кроме стула для гостей и светильника было в темных оттенках. И сама комната казалось мрачной. Наверное, самой мрачной из всего здания. — Здравствуйте, Мори-сан, — по-доброму воскликнул Чуя, усаживаясь на стул для гостей. Сразу на входе он лицезрел двоякую картину, как Огай поливает растения, которых в его кабинете было немного. Герань, гортензия и кактус — все, чем располагал главный врач, но, кажется, был доволен. Однако, раньше, когда мужчина работал в университете, то не особо питал любви к растительности и, когда кто-то приносил на пару хотя бы что-то напоминающее цветы, выгонял. — Что это вы так снисходительно относитесь к своим главным врагам? — Накахаре стало слишком интересно. — Да так, они напоминают мне об одном человеке. Как прошел твой первый день? Как коллектив? Понравились пациенты, или ты пришел, чтобы отказаться от этой нелегкой работы? — Мори выглядел серьезно, но говорил расслабленно, ведь они с рыжим были в приятельских отношениях, особенно после того, как психотерапевт защищал диплом под руководством Огая. Чуя посмотрел своими небесными глазами на наставника, казалось, за те несколько лет, которые они не виделись, ничего в старшем не поменялось. Такие темные, как смоль волосы, забранные в хвост, такое же усталое лицо без морщин, такие же выразительные глаза, цвета крови, и все тот же стиль одежды. Всегда во всем черном — так назывался имидж, который выстроил для себя главврач. Это казалось не только одежды, но и души. Мало с кем он был приветлив, предпочитая уединение или компанию, которая точно не задаст какой-либо провокационный вопрос. И только к некоторым он относился хорошо, к таким как Чуя. Ведь парень был еще совсем ребенком, невзирая на свой возраст и свое положение в обществе. Это нравилось бывшему преподавателю, ведь отличительная черта детей — искренность и сострадание, а в современных реалиях редко можно найти таких людей. — Первый день еще не закончен, время только к обеду, но пока что все идет как по маслу, — спокойно, но с толикой радости начал психотерапевт, — Коллектив, конечно, крысячий, но думаю, это не беда, везде так. Кстати, Куникида оказался еще порядочнее, чем вы мне о нем рассказывали. Такой странный мужчина, слишком преданный работе, но, думаю, вам это нравится. Особо я пока ни с кем не познакомился, узнал только имена санитаров, приставленных к моим подопечным и поговорил с Доппо. А насчет пациентов… Я не уйду просто так. Слишком интересные случаи. Взять ту же Кеку… Ну просто золото, а не ребенок. Как можно отказаться от ведения такой милой девочки? А про Кенжи вообще молчу… И Чуя замолк, ведь весь персонал ненавидел Осаму и никто не хотел произносить его имя вслух. Да и к тому ж, почти все вопросы, которые были у Накахары были именно по этому пациенту. — Что же, я предельно рад, что ты не сбежал, как это делают многие, оказавшись в условиях настоящей рабочей жизни. На счет Куникиды… Это лучший сотрудник, который работал здесь, за всю мою истории, а, поверь мне, история довольно длинная. И да, что же ты не рассказал о своем главном пациенте? Как тебя воспринял Дазай? — Слова слетали с тонких губ Мори быстро, как трель птиц рано утром, заведующий даже усмехнулся, когда говорил о санитаре, показывая, что настроен на дальнейший разговор. — Осаму… Ну он принял меня нормально. Хотя бы не оттолкнул, — более тихо произнёс Чуя, потирая рукой затылок, — Кстати, могу ли я спросить кое-что по этому пациенту лично у вас, так как об истории болезни, видимо Ода-сан не парился? — Конечно, Чуя, — гордо вырвалось из уст Огая. Ему льстило то, что ученик до сих пор просит помочь, вот только хорошо бы, если эта помощь не оказалась камнем преткновения для главного, так как не на все вопросы он мог дать ответы. — Для начала, вы знает что-то о его прошлом? В карточке сказано, что его родители умерли, когда он был совсем маленьким, вот только где он был дальше, не понятно. Как будто вырезанный кусок жизни. Потом записи уже достаточно взрослого возраста, и там сразу говорилось, что Осаму был странным, — Накахара прикусил губу, ему было стыдно спрашивать у Мори-сана подробности, которые, возможно и отношения не имеют к делу, но все же в психиатрии каждый кирпичик, каждая составляющая жизни может стать решающей. — Не знаю, Чуя-кун, поиском информации занимался Ода, видимо отрыл только это. Но как мне кажется, Дазая жил хорошо. Может его взяла к себе какая-нибудь дама, которая не могла иметь своего ребенка или что-нибудь подобное. Но не думаю что те годы, которые потерял Одасаку были решающими, — лицо экс-преподавателя стало серьезней. Теперь не было и намека на былую доброжелательность. Ясный ум, как будто боящийся сказать что-то неподобающее, теперь читался в алых глазах. — Ясно, — кратко ответил психотерапевт, встал и собрался уходить. Больше вопросов он задавать не хотел. Было видно, что что-то не так во всей этой истории. Точнее просто не может быть вычеркнут такой большой период жизни человека. И если Огай не хотел говорить, что было видно по его лицу, то Чуя сам был готов заняться поисками информации. — Уже уходишь, — наигранно грустно сказал тот в чьем кабинете сейчас состоялся диалог. — Да. Вы уж извините, но скоро время обеда, а за сегодня во рту у меня побывала только собственная слюна, — Чуя так же весело, как и всегда ответил, подлетел со стула и направился в столовую. «Что-то не чисто в этой истории болезни, не могут такие заболевания образоваться сами по себе, да и еще без ремиссии, такое чувство, что у меня под носом какая-то детективная история, разобраться в которой сможет только Шерлок, мать его, Холмс» — примерно такие мысли посещали врача все время пока он ел. Благо обед у персонала больницы раньше, чем у пациентов, и можно не беспокоиться, что звуки кита из живота сподвигнут больных на какие-либо действия. Пока Чуя обедал, Осаму лежал в своей палате, все так же размышляя над смертью Оды. Сейчас он был спокоен, хоть и чувствовал сомнения в своем состоянии. Юноша все так же не мог ничему прийти, а ярмарка в голове все шумела, отодвигая воспоминания и размышления на задний план. Чтобы успокоиться, парню даже пришлось закрыть глаза и протереть их ладонью, в надежде хоть так избавиться от надоедливого шума. Когда Дазай открыл глаза перед ним, на стуле для посетителей палаты, коих не было, так как пациент сирота, сидел Достоевский. Как всегда прекрасный. Угольные волосы, до шеи обрамляли вампирскую кожу, белый костюм, состоящий из импровизированного белого мундира и такого же цвета штанов, плотно прилегал к коже, показывая всю аристократичную худобу. Снежного цвета ушанка гордо восседала на темных волосах, красиво контрастируя. Васильковые глаза были устремлены на Осаму, изучая каждое его действие, каждый вздох, каждую мельчайшую подробность. Со стороны Федор казался лишь статуей, хотя никто не смог бы это оценить, ведь он всего лишь бурная волна воображения сумасшедшего, и только глаза галлюцинации изредка переключались с груди на голову своего создателя. В тишине и покое эти двое провели несколько минут, пока пациент психушки не осмелился начать разговор — Зачем пришел на этот раз? — грозно спросил шатен, показыая всем своим видом, что Федор может убираться на все четыре стороны, а лучше и в окно, чтобы точно больше не появляться на глазах создателя. — Захотел с тобой повидаться, друг. Я же единственный, кто к тебе приходит, ведь так? — Убедительный тон заставил Осаму и впрямь задуматься. Достоевский и правда единственный, кто приходит навестить его. А зачем, ведь у того свои дела должны быть, тем более в разгар-то дня. — Не приходи сюда, пожалуйста, какое-то время, и меня выпустят отсюда. Тогда мы снова сможем играть у меня дома в приставку, снова будем гулять вместе, ты снова мне что-то будешь рассказывать. Только, пожалуйста, оставь меня на некоторое время, — взмолился Дазай. Он не мог больше терпеть это тягостное присутствие, ведь после смерти Оды, было очень неприятно находиться в одном помещении с тем, кого попросил убить мертвый. — Как же я могу не проверять своего прекрасного приятеля. Но да ладно, сейчас я уйду, так как совсем не нужен тебе. Хотя на самом деле, я и заскочил-то ненадолго. Всего лишь чтобы сказать тебе…. — последовала гнетущая пауза, в которой снова можно было раствориться, словно в ацетоне. Такая же едкая и мерзкая. — Это ты виноват. После такого заявления Осаму вскочил и принял сидячее положение, чтобы ударить Федора, но того и в помине не было… «Видимо заснул», — подумал пациент… И свесив ноги с кровати принялся обуваться. Сначала суть сказанных слов не дошла до умной головы, но через минуту сумасшедшего окатило прозрение… Такое мерзкое чувство стало зарождаться внутри. Как будто легкие поедали тысячи червей, а бабочки щекотали живот. Слезы, против воли, подступили к глазам, становясь главнее зрения. Все что теперь волновало — боль. Та боль, которая разрывает все тело на куски, та боль, которую нельзя излечить пластырями или хлоргексидином. Это моральная боль сродни предсмертной агонии, желанием шатена. Вот только боль была невыносимой, она не заканчивалась, не притуплялась, не становилась тише или хуже. Она просто была. Осаму не знал, сколько вот так просидел, глядя в стену и не видя абсолютно ничего, кроме слез, но тихий скрип двери заставил сознание, до этого неактивное, проснуться. — Ты сидел здесь так с моего ухода? — мягко спросил Накахара, проходя вглубь палаты. Он сразу как зашёл, заметил, что Дазай сидит весь в слезах, солёная вода капает на больничную робу, но, кажется, ее обладателю, все равно. Было бы довольно обидно, если бы действительно шатен сидел столь долго в таком ужасном состоянии, однако его следующая фраза стала маленькой отдушиной для врача. — Нет, — коротко и со всхлипом проговорил шизофреник.