Убить

После обеда пациентов, который проходил удивительно спокойной для столь необычного места, все санитары стали загонять своих подчиненных в палаты, чтобы объявить час сна. Раньше всех уходили спокойные пациенты, которых в палате могло быть до шести человек. Часто это просто были люди с депрессией или те, которые могут навредить себе. В этом здании таких было больше половины. Они просто полежат здесь недели две или месяц, а потом выходят с новыми силами на жизнь, забывая весь кошмар, который преследовал их. После спокойных выходят те, которые обязаны быть под особой охраной, такие как Кенжи и Кека. Они не буйные, но их поведение непредсказуемо, поэтому они, со своими санитарами выходят чуть позже. И в конце выводят самых буйных. Таких, которые отказываются есть, которые несут вред обществу, тем, которым никогда не вернуться к нормальной жизни. И таких пациентов было всего три. Николай Гоголь — маньяк с биполярым расстройством в почти вечной маниакальной стадии, причем для него эта стадия называется слишком правдиво, Сигма — зашуганный парень, с кучей расстройств, начиная от РПП и не заканчивая, богатенькими родителями, которые и отправили сына в это место, надеясь на его скорое выздоровление. И Дазай, которого приписали к буйным чисто символически из-за проебов с суицидом. Но, конечно, после событий с Одасаку никто не сомневался, что такое решение было верным. Этих выводили последними. Гоголя, часто, в смирительной рубашке, так как самостоятельно есть он не собирался, а мог только брыкаться и кричать, что всех зарежет, Сигму просто из-за того, что он не ел ни черта, а с Дазаем просто сидел Куникида, которому график был важнее того, что человек уже пять минуть сидит над пустой тарелкой. Кстати о еде… Она была — это все, что можно было сказать. Часто в рационе был рис или карри. Простые блюда над которыми не заморачивались поварихи. Но для кого-то это было пищей богов, а кто-то ненавидел эти объедки всей душой. В общем, типичная ситуация, как во всех столовых. Однако у кого-то был выбор, есть или нет, а в кого-то эту дрянь пихали насильно. Как только все оказались в палатах, по громкой связи объявили час для сна. Однако название было чисто символическое. Все просто должны были сидеть в своих палатах более менее тихо, чтобы и персонал мог отдохнуть от пациентов и пациенты от пристальных глаз. Конечно, кто-то спал, но таких людей было крайне мало. Чаще шли спокойные разговоры или мелкие дискуссии. Однако такую роскошь позволить могли себе лишь не буйные, потому что оставаясь в четырех стенах, один на один с собой, как-то сложно найти собеседника, не считая Гоголя, который уж очень обожал в час сна заливаться ужасным смехом или орать сам на весь коридор… Дазай в час сна предпочитал спать, как ни странно. Делать было нечего, а искать какие-то новые занятия или темы для размышлений каждый день было слишком утомительно. Так что единственным выходом было погружаться в забвение, которое продлиться не очень долго, но подарит хоть какой-то покой. Особенно много Осаму спал после смерти Оды, конечно, ведь его пихали сильными препаратами при любом удобном случае. Но тогда это казалось мерзким и ненужным ведь сознание не давало никаких, даже малейших надежд на то, чтобы прояснить что-то в голове, однако сейчас, когда парень не мог уснуть, вновь и вновь прокручивая в голове ядовитый голос своего недавнего гостя, медикаменты казались единственным верным решением. — Куникидушка, а что это меня не пихают снотворным сегодня, — заинтересованно, растягивая гласные пролепетал больной, подходя к двери вплотную, зная, что еще минут пять после объявления, медбратья обязаны стоять и контролировать пациентов. — Твой лечащий врач приказал не тратить на тебя ценные лекарства, — грозно сказал очкарик, не вылезая носом из своего блокнота идеалов. Как будто на автомате, этот человек был слишком предсказуемым. Дазаю с ним было не интересно. Только планы и никакого веселья. Даже сами идеалы угадывать было настолько просто, что в первые недели своего пребывания, Осаму прочитал все, зная своего куратора как пять пальцев. И хотя застать врасплох Доппо было просто, но вот выкручивался и ситуаций он мастерски, поражая свой выносливостью и умением контролировать, казалось бы, нереальное количество вещей вокруг себя. — А можно мне поговорить с ним? — Теперь дело приобретало интересный поворот. Зачем какому-то врачишке было нужно убирать лекарства из рациона пациента в первый же день. Это могло вызвать негодование у рабочего коллектива. Но психотерапевта это, видимо, не волновало. А вот Осаму, в сложившейся обстановке — очень. Ничего не сказав, Куникида куда-то отошел. И Дазай подумал, что идеалист побежал исполнять все пункты своего графика, потому что в этом блокноте все было расписано поминутно, и каждая задержка значила потрепанные нервы и крики на все вокруг. Однако, через минут пять, когда шизофреник окончательно отчаялся, дверь заскрипела, а в проеме показался белоснежный халат, который был таким чистым лишь из-за того что еще не повидал жизни. — Мне сказали, что ты хотел со мной поговорить, — коротко сказал рыжий врач своим стандартным голосом. Осаму начало казаться, что со всеми этот парень говорит так дружелюбно из-за лицемерия, но пока еще было рань делать такие выводы. — Да, у меня вопрос. Зачем вы отменили мне снотворное? — Оно тебе не нужно. Оставь эти дозы тем, кому они действительно потребуются. Тому же Гоголю, — психотерапевт изменился в лице. Теперь он был серьезен, об этом говорила морщинка над переносицей, которая была незаметна до того времени, пока не свести брови. Серьезность не шла врачу никаким боком, ему бы быть вечно улыбающимся рыжим солнцем, дарящим свои лучи даже в самый ужасный день и согревающим в кромешной тьме. — О, смотрю, вы уже познакомились с местной звездой комедии, — язвительно выдохнул больной, понимая, что пока не сможет заснуть, не сможет расслабиться, а в данную секунду это было бы очень кстати. И хотя говорили парни расслабленно, в воздухе витало какое-то негодование и оцепенение, делая каждую фразу противнее. — Да, повезло столкнуться с ним утром, — уже спокойно, без каких-либо эмоций проговорил Чуя. — Я так понимаю, заснуть ты не смог. Что же, тогда, если ты не против, я хотел бы с тобой побеседовать. — А если я скажу, что против? — Осаму вскинул бровь. Особым видом удовольствия он считал бесить людей. Куникиду, Акутагаву, Ацуши — и других медбратьев, которые заходили к нему. Он подстёбывал даже Сакунске, но в отличие от остальных пререканий, с Одой он шутил более мягко, не желая обидеть. Это было игрой на выживание, и мало кто ее проходил. Доппо неимоверно злился, Накаджима уходил чуть-ли не плача после каждой едкой фразы, ну, а Рюноске просто снова и снова вкалывал наркотические препараты. И только Одасаку отвечал спокойно, от этого и заслужил другое отношение к себе. — Ну, тогда я свяжу тебя в смирительную рубашку и все равно проведу беседу, — в таком же тоне как и Дазай ответил Накахара. Очередное молчание, во время которого Чуя прошел в палату и сел на стул для посетителей, оглядывая помещение изнутри. В первый заход этого не получилось сделать, так как все его внимание было сосредоточено на больном, а, как известно, надо смотреть в глаза человеку, ну или хотя бы в его сторону, чтобы добиться банального ответа. Комната была маленькой, только кровать с длинными металлическими держателями, исходящими от колес, дверь со стеклянной вставкой, стул с мягкой обивкой серого цвета и окно без штор, но зато с решеткой и маленьким подоконником. Стоит заметить, что держатели казались массивнее всего, что было в этой комнате. Это было логично, так как иногда за них пациентов привязывали к кроватям, чтобы они не рыпались, поэтому эти укрепления должны быть не просто прочными, а выдерживать вес человека и даже больше. В целом, белые стены крайне скудная мебель, были простым, но довольно хорошим антуражем. Комнатка как будто светилась, была раем для больных душ, которые излечить теперь может только дама с косой. Рассматривая палату, врач и не заметил, что Дазай до этого стоявший в углу около белой двери, и пристально смотревший за гостем, теперь находился на кровати, прислоняясь спиной к белесой стене. — О чем же вы хотели поговорить с сумасшедшим? — Вопрос был сказан быстро и четко. Он должен был разрушить оковы тишины, но сделал ее только продолжительнее и опаснее. Через несколько минут, когда психотерапевт насмотрелся на простое убранство места проживания своего пациент, то сказа, что хотел, чтоб Дазай рассказал, почему он плакал перед обедом. На эту просьбу Накахара получил лишь грубый отказ и лежащего на кровати пациента, который смотрел в стену. — Понимаешь, Осаму, — нежно начал Чуя, подсев на койку и перебирая запутанные кофейные волосы юноши, — если ты не будешь мне говорить о том, что с тобой происходит, я не смогу помочь тебе. Думаю, ты, как и все, хочешь очутиться на свободе, ходить по городу, встречать рассветы и закаты на балконе, гулять, смотреть, как расцветет первая сакура и провожать цветение последней. Тебя лишили этих радостей, запихнув сюда. Так давай мы поможем друг другу? Ты будешь говорить, что с тобой твориться, а я сделаю все возможное, чтобы ты скорее вышел отсюда. Слова, сказанные врачом, были такими простыми, но тронули сумасшедшего до глубины души. Да он хотел жить полной жизнью, хотел есть то фаст-фуд, хотел ходить по магазинам, выбирая одежду, хотел любить и быть любимым. Но все не было возможным из-за тупых стен с ужасным персоналом, который день и ночь следил за тобой. Слова были искренними — это было понятно сразу, даже не надо было ничего проверять. Но возможно ли такое, что человек в первый же день знакомства хочет помочь, правда что-то сделать, чтобы шатен выбрался отсюда? Осаму бы хотел верить, но не мог. Ведь он здоров. Федор же настоящий. Вот только убедить в этом кого-то было невозможно. «Я что если и правда рассказать, что было причиной моих эмоций?», — горестно подумал Дазай от отчаяния. Вариантов других не было, да и хотелось верить этому рыжему коротышке. Да-да коротышке, как оказалось, специалист не отличался большим ростом. И понял это шизофреник тогда, когда врач сел на стул для посетителей. Его ноги доставали до пола, но вот голова могла лежать на спинке стула, не скрючившись в три погибели, в то время как для шизфреника это было целым квестом. — Хорошо, я расскажу, что сподвигло меня давиться слезами и выглядеть, как маленькая девочка, но взамен ты обещаешь сделать, правда, все возможное, чтобы я ушел отсюда как можно раньше, — делая акцент на слове «все» юноша разворачивается к собеседнику, ложась на спину. Чуя был готов слушать каждое слово, вслушиваться в каждую фразу, вгрызаться в нее ногтями — это видно по сосредоточенному лицу, все такому же расслабленному, но слишком спокойному. — Ко мне приходил мой старый друг Федор… И он сказал очень неприятную вещь. Он сказал, что это именно я виноват в том, что случилось с Одой. И тут же исчез в дверях, а потом я просто… Просто… Ну, а еще и вы тут … — эмоции не дали нормально говорить. В процессе рассказа, после упоминания бывшего лечащего врача, снова стали накатывать слезы. От только теперь сил их сдерживать не было. Дазай казался себе таким слабым нытиком и хлюпиком. Он никогда еще не плакал столько, сколько слез пролил за этот день. Он же парень, а как говорится, мальчики не плачут. И с надеждой на подтверждение своей беспомощности, шатен взглянул в глаза Накахаре. Вот только там он увидел не отвращение, ненависть или злобу, а сочувствие. Искреннюю грусть, которая гуляла по голубой радужке, расцветая у самого края в черную бездну. Старшего же, сейчас волновало перескакивание подопечного с дружеского обращения на офицальное. Такая речь давала понять о том, что юноша хотел бы довериться своему врачу, да только не может в силу каких-то обстоятельств. Это переключение было настолько быстрым, что в разговоре, который затянулся на неопределенное время, связать две нити было невозможно. И как бы Накахара не пытался, не мог. Пока психотерапевт обдумывал все аспекты, погружаясь в свои мысли, как будто с аквалангом, Дазай просто лежал, позволяя гладить свои растрепанные волосы. В его голове не было не одной мысли, он просто пялился, то в потолок, то краем глаза на Чую. — А как выглядит Федор? — Этот вопрос застал врасплох и Осаму, и самого гостя палаты. И, вроде логично, что надо узнать, о ком же говорит больной, да только раньше никто такого себе не позволял, даже Одасаку. Бывший врач предельно старался узнать черты галлюцинации из рассказов, которые предоставлял сам пациент, да только все всегда сводилось к аккуратным рукам с тонкими пальцами, логическому мышлению, которое всегда побеждало чувства, да пронзающему взгляду. Эти данные, наверное, единственные, которые были нормально написаны в карточке, которую предоставили Накахаре. Все остальное сумбур, бред и ненужная, на тот момент, информация. — Он мой посетитель, разве персонал не знает, как выглядят посетители больных? — Недоуменный Осаму резко вскочил и сел. Да, вопрос правильный, но парень не желал на него отвечать, да и зачем, если это живой человек. Живых мало описывают, больше показывают, описание подходит только мертвым. — Должен, однако, я здесь, как ты заметил, первый день, и не знаю, кто есть кто, — аккуратно, намекая на то, что хочет все же услышать ответ на вопрос, выдавил Чуя. Это было своеобразным маленьким трюком. Он хотел заставить Осаму самого рассказать о том, кого видит, давая потом самому парню пищу для размышлений. Когда ты рассказываешь, ты искажаешь факты так, чтобы было понятно собеседнику, и если Дазай исказит для врача Федора, то потом, такое же Достоевский предстанет перед самим создателем, а значит уже можно сомневаться в реальности его существования. — Знаете, это довольно странно, и похоже на какой-то обман или фокус психологический, но, пожалуй, на него я поведусь, — снова тон недоверия и снова на «вы». Однако такая язвительная фраза, что Накахара даже вскинул брови. С ним мало кто общался с такой манерой. Этот человек уже два раза его подстебнул, что было с одной стороны не плохо, так как означало, смелость, а с другой могло плохо кончится для врача, который не знает, к чему все это может привести. И, казалось бы, в его профессии надо просчитывать все ходы наперед, но пока что это было невозможно. Такой короткий срок, так мало сведений, так много моментов. Осаму рассказал, каким виделся ему Федор без пререканий и язвительных шуток, он был действительно увлечен, говоря обо всех подробностях как внешнего вида, так и склада ума. Упоминал каждую мелочь, которую сам замечал когда-то. И когда описание было закончено, пациент, сидящий все в той же позе, которую принял от недоумения вопросом, на который сейчас сам и отвечал, уставился на гостя своей палаты, надеясь на каике-либо комментарии. — Знаешь, мне это описание кажется знакомым, вот только не могу понять, на кого похож твой Достоевский, — немного грустно и даже смущенно ответил Накахара, потирая затылок. Не такого ответа ожидал Дазай, но даже это скудное предложение могло дать шанс на то, что все же реален его друг. И прокручивая несколько раз в голове фразу врача, брови сумасшедшего все ползли и ползли вверх. — Значит этот человек существует, и я действительно нормальный? — Изумленно и восхищенно прокричал больной, тут же прикрыв рот рукой, так как все еще был тихий час. — Может и существует, однако, хочу сказать тебе несколько вещей, над которыми ты должен подумать. — Голос психотерапевта был серьезен до невозможности, однако лицо выражало полное умиротворение. Врач откинулся на стену головой, чуть-чуть ударяясь затылком и тихо шипя, прикрывая глаза, — В твоих словах много не состыковок с реальностью. Первое, и самое противоречивое, такое точное описание поведения. Ни один человек, даже гений не может с точностью описать характер, повадки, принцип строения мышления, другого человека. Это просто невозможно в силу разности личностных качеств, однако ты так точно описываешь поведение своего друга, что я начинаю сомневаться, что он вообще есть. Второе, в своей речи ты сказал, что он приходит к тебе в разное время однако посетители здесь бывают только раз в неделю в определенные для этого часы, а к буйным, к которым приписали и тебя, вообще не имеет права никто ходить, пока с них не скинут этот статус. И третье, ты не упоминал наличие халата на своем друге, а это обязательный критерий, чтобы его впустили. Я просто хочу, чтобы ты задумался, а существует ли твой друг, ведь если придет осознание нереальности, то справиться с моральным недугом проще. После этого довольно обширного монолога Чуя поспешно вышел, взмахнув халатом, запирая Дазая на ключ с новой почвой для размышлений, которая отбила сон у больного напрочь.