Убить

Прошла неделя. Еще одна неделя гниения Осаму в психиатрической лечебнице и первая неделя работы для Накахары. Дазай в эти злосчастные семь дней вел себя на удивление спокойно, он не заигрывал с медсестрами, не кривлялся перед Куникидой, не бесил никого и почти никого не стебал или подкалывал. Все свободное время он сидел в своей комнате, даже когда ему было позволено выходить в холл к остальным, и, смотря в стену, пытался сложить ребус в своей голове. Все казалось так просто. Признать что Федор не существует — рез плюнуть, да только вот сознание отказывалось это принимать. Такое чувство, что Достоевского с настоящим миром что-то связывало, чего не мог понять до конца Осаму. Его речь, поведение — совсем не то... Парень не знал за что зацепиться, верить ли словам доктора или поверить себе. Сомневался шатен во всем. С одной стороны, какой-то докторишка, который на момент разговора работал первый день, а с другой неоспоримые факты, главным из которых было попадание в психушку. Все мешалось в голове сумасшедшего, создавая кашу, и только редкие разговоры с Накахарой становились отдушиной. Врач не говорил больше не слово о нереальности Федора, он спрашивал, как чувствует себя пациент, они разговаривали на отстраненные темы, один раз даже в шахматы сыграли. Это давало ощущение реальности, вот только запутаться в реальности и вымысла становилось все проще, ведь теперь Достоевский не приходил, а, привыкший к частым посещениям, Осаму, места не мог найти себе, все глубже зарываясь в сознание и ища ответ на такой просто вопрос: «Реален ли?» Для Чуи же это время стало новой отдушиной. Так как юный специалист не воспринимал многие распространённые хобби, то работа стала для него всем. В другой больнице все было намного проще, она была платная. Обязанностей меньше, график был спланирован так, что два дня ты работаешь, а потом три отдыхаешь. Все врачи хотели бы иметь такую прекрасную работу, вот только рыжему она не нравилась. Как минимум из-за того, что пациентов приходилось делить с другими врачами, это было не только не этично, но так же проблемно в составлении медицинских карт и прочей документации. Да и к тому же многие люди, находящиеся там, были большого мнения о себе. Здесь же все было проще, тебе дали пациентов, лечи на здоровье. График был насыщенный, с малыми выходными, но это придавало своего шарма. Да, кто-то подумает, что Чуя трудоголик. Так и есть. А все из-за профессии. Он обожал помогать запутавшимся людям, хотел видеть, как человек снова приобретает себя, осознавать, что именно ты помог кому-то. Накахаре было только в радость работать с проблемами людей, рыть их жизни, так как свою он не хотел строить. Он отдавал всего себя другим, и правда хотел, чтобы вокруг него у всех все было нормально. За эту неделю, психотерапевт ночевал дома всего три раза, и не о чем не жалел. Остальное положенное время сна он либо компенсировал на диванчике в ординаторской, либо в ночную смену прикрывал глаза, позволяя санитарам самим проверять больных. Вообще, Чуя сам оставался в ночную смену, отбирая эту прелесть у Йосано, другого врача, которую спроваживал, отговорками, что она девушка, и должна позаботиться о себе. И сначала доктор припиралась, но потом, когда они с Накахарой поговорили по душам и девушка поняла его мотивы, согласилась. Она, по мнению рыжего врача, была самым адекватным человеком в этом заведении, не считая Мори-сана, привилегии и авторитет которого просто были за пределами этого здания, для юноши. С пациентами доктор ладил очень хорошо. Хотя, пока что их было всего три, так как испытательный срок никто не отменял, но уже понимал, что добился их доверия. Он смог заставить Кеку, которую привезли сюда в припадке, рассказать, почему же она так странно себя ведет. И, как оказалось, девочка просто выросла не в том месте, не в той компании… На ее глазах убили родителей, а потом бедную малышку, которой было всего четырнадцать лет отправили в интернат, где она и выживала до своего совершеннолетия. Ну, а потом все как в дешевом романе, ее выставили, она пошла работать, но денег это особо не приносило, и вот, когда один из посетителей кафе, в котором подрабатывала Изуми, оказался похож на бандита, убившего родню девочки, ее пробило припадком, перед которым она сумела наорать на этого человека и даже пырнуть его в плечо ножом. Этот рассказ было подробно записан еще давно в медицинской карточке, вот только врачу было важно услышать это из уст самой больной. Ведь как говорил Чуя всем: «Принятие проблемы — первый путь к ее решению». И это касалось всего, не только больных, но и обычной жизни. Когда ты знаешь, что тебе нужно, всегда проще это совершить. Так же у Накахары получилось повлиять на вечно веселого Кенжи, который на самом деле раньше думал, что если он будет плакать, то умрет быстрее. Это были виноваты родители, которые просто не умели справляться с очень эмоциональным мальчиком, и поэтому решили, что сказать бред о грустной смерти — лучшая идея. Так и жил парень в «вечном счастье» пока не попал в больничку. Единственного, кого не удалось до конца понять врачу — Дазай. Он был слишком умный и скрытный для сумасшедшего, в то время как все остальные больные были открытыми книгами. Осаму мог пошутить, мог рассказать что-то серьезное или совсем незначительное, но во всем была искренность, как будто он вообще не болел, а Федор был лишь сдвигом, который совсем не волновал сознания и не мешал жить. Так же, рыжеволосый парень не мог нормально составить свое мнение, потому что не знал прошлого пациента, ведь зачастую именно оно — ключ от всех дверей. И сейчас эти двери не то что были закрытыми, они находились на расстоянии километра от врача, и добраться до них, казалось невозможным. И хотя психотерапевт несколько раз подходил к Огаю, интересуюсь хотя бы какими-то моментами, которые точно должны были остаться от прошлой жизни пациента, всегда получал лишь хмыканье, холодный расчетливый взгляд и перевод темы. Конечно, такой расклад вещей не нравился доктору… И поэтому он решил самостоятельно искать прошлое Дазая, опираясь на те сведения, которые у него были, благо, что были друзья в органах, которые могут помочь. За эту неделю жизнь поменялась во многих аспектах, и это было бесполезно отрицать, как Чуе, так и Осаму, но только если первого больше волновала работа, и он совсем не замечал кардинальных изменений, то для пациента новый расклад жизни был непривычен. Меньше таблеток, разрешение на пребывание в холле, которое было когда-то, еще с Одой, и забралось, когда тот умер, дружеское общение, которого так не хватало, и забота, которая стала проявляться даже со стороны Куникиды, вообще незаинтересованного лица, но видимо, с промытыми мозгами, от своего коллеги. И вновь шатен сидел, размышляя о словах, которые были сказаны ровно неделю назад, в своей палате, смотря в стену и совсем не отвлекаясь на посторонние звуки. В ушах шум, в голове бардак, все было обыденностью, но чувствовалось мрачным сном, от которого невозможно проснуться. Внезапно, Осаму потрясли за плечо, выводя из своих раздумий. Это был Доппо, который по просьбе врача, должен был вывести больного в холл, чтобы тот пообщался с людьми. Сам же Накахара, наконец-то решил взять выходной, ведь нужен был настоящий нормальный сон, а нее его подобие на потасканном жизнью диванчике ординаторской или за собственным рабочим столом. Ничего не сказав, но поняв намерения медбрата, Дазай, шаркая об пол тапочками, медленно поплелся на выход из палаты. Не хотелось спорить с очкариком, да и Оасму понимал, что если не послушается указаний доктора, то этот настырный врач сам приедет и выведет его, а сумасшедший этого не хотел, ведь видел, как уставал Чуя, и даже чуть ли не засыпал в своем кабинете во время плановых бесед. Странно, но юноша проникся этому человеку, даже почти открылся, он не боялся унижения с его стороны, так как коротконогий был не такой как все остальные, был вые всех способнее и чище. В его небесных глазах не было отвращение, жестокости или понимания, что это просто работа. В омутах, была лишь заинтересованность, открытость, доверие, которое Дазай надеялся оправдать вылечившись. И хотя, по врачебной этике вообще не стоит сближаться со своими пациентами, Накахаре, видимо, закон не писан, ведь парень правда отдавал всего себя любимому делу, порой, даже ущемляя себя. Выйдя «в свет», шизофреник стал размышлять, к какой же кучке пришвартоваться. Их было несколько. Сигма и Кека — два спокойнейших человека, сидевших и размышлявших о чем-то жизненно важном. Кенжи с парочкой легких пациентов, которые бурно обсуждали события в мире, делясь своими мнениями. И Гоголь, одиноко сидевший в углу в смирительной рубашке, тихо хихикая и косясь на Изуми. Как ни странно, но выпал пал на последнего кандидата, так как не часто эта персона появлялась вообще где-либо кроме палаты и столовой, а поговорить с ним хотелось, пусть он и конченный сумасшедший, который точно останется навсегда в этих стенах. — Привет, Коленька, — ехидно протянул Дазай, садясь рядом. — Здравствуй, Осаму, давно не виделись, может месяц, а может два. Что привело тебя ко мне? Я не лучший собеседник, который здесь есть. Что, совсем скучно сделалось в этих стенах, так давай мы с тобой разгромим этот притон и двинемся с разрушениями дальше, — монологи Николая всегда сводились к разрушениям, смертями, боли. Мужчина не отдавал себе отчета, что говорит и как выглядит при этом. А выглядел он достаточно мило. Его длинные светлые волосы, словно пшеничные колоски, собранные в косицу трепались и разбрасывались по всему лицу, еще детские черты лица были хоть и серьезными, но не могли восприниматься должным образом, а грубый тенор только подливал масло в огонь несостыковки образа и сознания. — Поосторожнее с такими громкими заявлениями, друг, — только и успел сказать Осаму, пока внимание Гоголя не рассеялось, проявляясь с новым интересом, только уже на другой фразе. — Я твой друг! Как интересно, обычно такими словами не разбрасываются в подобных заведениях, учитывая, что перед тобой сидит в смирительной рубашке самый «ебнутый» как выразился мой медбрат, пациент, — новый краткий монолог, а потом тупое пяленье в стену, вот чего добился Осаму своей фразой… Так и застыло время. Эти двое сидели в полной тишине. Спокойной и умиротворенной. Дазай опустил голову и смотрел себе под ноги, вслушиваясь в окружающую среду. Не так часто удавалось выбираться в холл, хоть теперь и было на это разрешение, но вот времени не было. А Гоголь, всё так же прожигая взглядом стену, где были кабинеты врачей, явно ушел в себя. Это было для столь активного сумасшедшего не свойственно и часто означало, что скоро начнется буря сознания, которую больной выплеснет на всех окружающих его людей. — Слушай, а давай поиграем в вопрос — ответ? — неожиданно предложил светловолосый. — Давай, — на выдохе сказал Осаму, — Даже интересно, что за пакость ты опять придумал. — Что ты? Друг мой, я всего лишь хочу скрасить наше с тобой убогое пребывание здесь интересной и познавательной беседой, — Гоголь хищно улыбнулся и всем телом скривился немного вправо. Это было проблематично, учитывая смирительную рубашку, но данная задача мало волновало затекшее тело. — Хорошо, я поверю в твою красивую ложь. Позволь задать мне первый вопрос. Какой же твой любимый цвет? — Лицо Дазая тоже поразила едкая улыбка. Теперь эти двое выглядели устрашающе и одновременно глупо. Улыбки, пристальные взгляды друг на друга, расслабленные и одновременно напряженные лица. Если бы кто-то посмотрел в их сторону, то мог бы свалиться от сердечного приступа или от приступа смеха. — Красный, алый… Цвет разрушений, боли, страданий, цвет крови, артериальной крови, той, что вытекает быстрее из умирающего человека, нежели венозная, — на секунду Николая залился в ужасающем вопле, похожем не то на радость, не то на боль, а потом притих, — А твой любимый цвет? — Зеленый, — честно ответил шизофреник. Осаму нравились цветы, сколько он помнил себя, а помнил он не шибко много, всегда поражался маленьким расточкам, которые пробиваются сквозь асфальт, всегда завидовал одуванчикам, таким свободным, ему нравилось наблюдать за развитием этой, казалось бы, примитивной формы жизни. Все растения были разными, как люди. Они имели свои предпочтения, амбиции, кто-то хотел расти на поле, а кто-то предпочитал городскую среду. Эти маленькие автотрофы завораживали больного все то время, которое он себя помнит, и от этого, не полюбить цвет, который почти всегда сопровождает твою страсть, было бы глупо. — А сколько человек ты убил? Вопрос был правильный. Гоголь — маньяк, действительно самый настоящий маньяк, которого от тюрьмы уберегла психушка, вовремя вмешавшаяся в судебные разбирательства. И ни для кого не было секретом, что Николай будет сидеть здесь долго, как минимум, потому что его прошлые заслуги, оставившие отпечаток на его деле, упекут его в места не столь отдаленные, до конца жизни. — Тридцать восемь человек лично, но это если не брать взрыв, тогда под сотню наберется, — ухмылка сменяется искренним смехом, а затем прекращается. Кажется, будто Николай сейчас осознал, что натворил и из маниакальной стадии переключился в депрессию, но это только кажется, потому что на самом деле сумасшедший дьяволенок лишь придумывает вопрос, которым бы смог задеть Дазая. Да ни у одного Осаму есть пунктик про стеб. И сейчас, так как по лицу снова прошлась тень улыбки, думается, что маньяк что-то придумал. — Знаешь, меня всегда интересовал один вопрос. Такие как ты, должны понимать, что для маньяка очень важно, найти достойную цель. Чтобы она была близкой, интересной, чтобы осталось воспоминание. Так вот… Если бы у тебя был выбор, кого бы ты убил? Твоего нового лечащего врача или Федора? Кому бы смог вонзить кинжал в сердце еле живое сердце? Секунда, вторая. Взгляд Осаму поднимается с колен и останавливается на гадкой улыбке Гоголя. Как он узнал все это? Как узнал имя друг Дазая? И как смог построить такой сложный вопрос дл размышлений?Ведь такие как он не способны, просто не способны сильную мозговую деятельность. Больные, как Гоголь не могут задавать такие выматывающие вопросы. Так почему же этот светловолосый придурок смог? Сознание шизофреника резко отключилось. В голове опять начался шум, сопровождаемый лишь отголосками вопроса, который только что был услышан. Снова та невыносимая боль, которая распространяется везде и идет из ниоткуда. «Это же просто игра», — кричало подсознание, но ни тело, ни сознание не слушали столь бездарную отговорку. И действительно, кого бы выбрал шатен в такой ситуации, скорее всего бы ничего. Он не смогу убить, да вот только вопрос поставлен так, что выбора нет. Надо чтобы хотя бы один человек истекал кровью. И кто же это будет, не знал сам отвечающий. Две минуты парни сидели спокойно. Вот только в головах у обоих было черти что. И если для Гоголя это было нормальным состоянием, когда мысли ускользают раньше, чем ты осознаешь всю ситуацию, то для несостоявшегося инженера это было ужасным испытанием. И они могли бы сидеть так еще долго, если бы больной мозг Николая не захотел услышать ответ быстрее. — Федору, — внезапно и очень тихо сказал Оасму. — Что? Но почему? — недоуменный маньяк выпучил свои глаза и чуть подался вперед. Нет, он все расслышал, но просто это было настолько неожиданно и необычно, что отказ понимать, наверное, логичным. — Я убил бы его, потому что он нереален, — неожиданно и с энтузиазмом закричал Осаму, вскочив со стула. Что делать дальше юноша не знал, бежать ли в палату, убить ли Гоголя, смиренно стоять и ждать, а может вообще прыгнуть в окно. Однако все возможные варианты теряли смысл, потому что не успел юноша что-либо сообразить, как к нему подскочил Акутагава, которого оставили следить за всей этой вакханалией и, заставив выпить снотворное, которое медбрат носил всегда с собой, потащили назад в палату. Все действия для шизофреника, после принятия таблетки, были как в тумане. Его привели в палату, уложили на кровать, оставили одного, захлопнули дверь. А что было дальше? Лишь тьма сна, которая сопровождалась отдаленными возгласами сознания, пытавшегося начать свою работу заново. Да только парню это было не нужно. Расслабление — все что сейчас хотел испытать пациент. Он хотел чтобы боль отошла на второй план, а мысли не бегали, как маленькие дети по двору. И какое-то время этой шамбалы даже удавалось достигнуть. Но все хорошее не вечно. Через какое-то время Дазай проснулся. К него руке была прикреплена капельница, что означало просеренный ужин. Да, иногда больным вкалывали растворы вместо еды, чтобы не пренебрегать принятием пищи. Но, к счастью, или сожалению, такая привилегия распространялась лишь на буйных, иногда еще вводили такие капельницы людям с РПП, но это было бессмысленно. Ведь «излечение» для таких пациентов должно означать, что они самостоятельно будут питаться, а не через вены или другие непредназначенные для этого места. Однако сейчас вопрос о еде стоял в списке важных чуть ли не на последнем месте. А вот первую строчку занимала фигура, которая гордо восседала на стуле для посетителей. Это был Достоевский. Его холодный взгляд сиреневых глаз проделывал дыру в лежащем Осаму, аура, которая исходила от галлюцинации не предвещала ничего хорошего, но сам черноволосый демон сидел спокойно не двигаясь и не дыша. Он был сосредоточен на своем создателе, а когда к нему головой повернулся больной, то лишь кроткая улыбка озарила мертвенно бледное лицо. Очередное молчание, пауза во времени, которая тянется, для еще неокрепшего организма Дазая, вечно. Эта пауза такая же едкая, как аммиак, такая же колючая, как кактус и такая же беспощадная, как киллер. Она распространялась по всему помещению вместе с холодным воздухом из-за открытой форточки. Но в комнате не казалось холодно, а даже наоборот, какая-то необъяснимая духота стояла, насыщаясь от этого неимоверно ужасного зрелища. Внезапно для сумасшедшего, галлюцинация, которая не появлялась неделю, встала, и направилась к койке. Не теряя ни секунды Достоевский сел на свою будущую жертву, и сдавил горло шизофреника, предательски отбирая кислород из легких. — Это я нереальный. А ты почувствуй мои руки у себя на горле, почувствуй, как твои легкие пустеют, ощути, как больно умирать от рук «нереального» друга, — каждое слово сопровождалось нажимом на шею. Осаму не могу ничего сделать, ведь он был фактически прикован Федором к кровати за счет массивности пусть и худого, но тяжелого тела. Шатен судорожно хватался руками за руки своего мучителя, дергаясь, как припадочный, на кровати, жалостно стонал, и ловил обрывки воздуха, которые мог, с надеждой на восстановление баланса в организме. Ему уже было не важно, что капельница отошла, а из открывшейся раны начинала течь кровь, не важно как он выглядит, мыслей не было, были только руки и он. Хватка незваного гостя все не ослабевала, а сознание бедного больного уже темнело, окружая мозг заточением бескислородной среды. — Ты такой глупец, Осаму. Как ты мог влюбиться в это недоразумение, — слова встали в воздухе колом. Больше Достоевский ничего не говорил, лишь душил, надавливая все сильнее и сильнее. Злость витала в воздухе, создавая еще больший купол ядовитой паузы. После очередного сильного нажатия, для Дазая стала важна лишь темнота, глаза предательски закрывались, а когда были открытыми, плыли, не давая различать хотя бы очертания предметов. Все превратилось в одну серо-белую массу. На горло все еще что-то давило, хотя теперь уже нельзя было сказать, что это Достоевский, так как больше Осаму не видел его бледного лица, над своим, не чувствовал этот гневный взгляд и не слышал его надменной речи с львиной долей злости. Последнее что помнил сумасшедший, прежде чем отключиться, солнце, которое резко возникло в блеклой размытой сетчатке глаза. Такое яркое и неестественное, что пришлось зажмуриться. Открыть глаза больше не удалось и сознание провалилось в очередной сон.