Пазлы

      Это их первая ссора. Не тихое бухтение Тани, когда Юра заходит на кухню и кусочничает, пока она готовит ужин, и не его добродушное ворчание на Танюшу, когда она сбивает настройки на его радиоле, и он вынужден вновь ловить «Свободу»*. Нет, сегодня они поскандалили по-взрослому и как малые дети.       Повод тоже был одновременно ерундовый и вселенской важности. Журналист засиделся за изучением архивных документов и не шел спать. Таня, одиноко проворочавшись на кровати полчаса, не выдержала и зашла в гостиную, что служила Журналисту кабинетом и лабораторией, напомнив Юре о том, что она ждет его. И заходила так еще раза три, получая в ответ скороговоркой «Да сейчас, Танюшенька, я уже все почти, совсем-совсем скоро буду!» Выйдя в четвертый раз, Таня застала его уже крепко спящим за столом. Не сдержалась, разбудила криком. Кричала ему о том, что зачем они приобретали новую двуспальную кровать, если Юрке и за столом неплохо спится. Зачем вообще она о нем беспокоится, если ему самому наплевать на свой режим и он ради каких-то пожухлых бумажек готов продолжать портить свои глаза и её нервы. Проснувшись, Журналист тоже не остался в долгу, и сказал, что до Тани он вообще мог проспать три часа, чтобы потом не засыпать всю неделю. Он так привык и ему так удобней. И вообще, он занимается важным расследованием государственной значимости, и оно нечета её викторинам, где весь сценарий на одном листке уместится, а самое сложное это барабан под музыку крутить.       Слово за слово, поругались до того, что в стену им начали стучать соседи, а Таня почувствовала, как в охрипшем от крика горле заворочался ком из слез. Не желая расплакаться у него на глазах, гордо удалилась, изо всех сил шваркнув дверью о косяк. Упала на кровать и, накрывшись с головой одеялом, от души поплакала, заглушая свои всхлипы подушкой. Таня так и заснула, слыша, как за стенкой Журналист нарезает круги и что-то возмущенно шипит в микрофон. Судя по всему, он из вредности окончательно передумал засыпать и продолжил работать. Флаг ему в руки.

***

      Она тонет в болоте. Оно вязко обволакивает обманчивой теплотой, заливается в рот и глаза. Заставляет закрыть их, перестать дышать и брыкаться. Но Таня не сдается, она захлебывается тиной, отчего-то черной и упрямо цепляется за берег, отчего-то рассыпающийся у неё в руках. Наконец, вместо почвы она ощущает твердые камни. Сломав ногти и ободрав руки, выползает на сушу. Выдыхает.       — Вот она!       Она узнает этот голос. Звонкий, въедливый, со злорадной насмешкой. Собрав все силы, Таня встает и бежит подальше от этого голоса. И от стрел, что свистят у неё над ухом, пролетая в пугающей близости.       — Далеко не убежит, my Queen. Устала, скоро сама упадет.       И этот голос ей до боли знаком.       «Не дождетесь»       Еще одна стрела мимо, но рядом. И ещё одна. Ветки мешают бежать быстрее, цепляются за прическу и платье, царапают кожу до крови. Дыхание сбивается, больно сжимая грудь. Но нельзя останавливаться, нужно бежать. Вперед, только вперед.       Лес заканчивается широким и пустынным полем. Вдалеке Таня видит знакомую темную фигурку, что несется ей навстречу.       — Юра!       Таня бежит к нему, бежит сквозь боль и усталость. Она знает, что он спасёт её. Она ему верит.       Журналист все ближе и ближе. Совсем близко, можно коснуться рукой. Что Таня и делает, а он тут же прижимает её к себе, заслоняя своим телом от стрел. Голоса Нателлы и Ричарда вдруг отчего-то стихают, голова Тани опускается на грудь Журналиста, а глаза закрываются в облегчении, но тут Юра резко трясет её за плечи.       — Таня! Танюша, проснись!       Таня открывает глаза и видит вместо поля полумрак их спальни. И Юру, испуганно глядящего на неё. Его руки до сих пор её обнимают.       — Ты кричала во сне, — встревоженно поясняет он.       — Кошмар приснился.       Юра отпускает её, подрываясь с постели.       — Сейчас, сейчас Танечка…       Скрывается за дверью, но быстро возвращается обратно, неся полный стакан.       — Выпей.       Она жадно глотает прохладную воду, помогающую ей чуть-чуть унять внутренний жар и дрожь. Становится легче.       — Спасибо.       — Ещё?       Качает головой. Юра забирает стакан и робко касается её руки. Боится, что она её вырвет, но этого не происходит. Наоборот, видя его неуверенность, внутри Тани что-то ломается.       — Юрка… — Жалобно тянет она, вскидывая на него слезящиеся глаза.       В ту же секунду, Журналист срывается и прижимает её к себе. Близко и крепко, надежно. Как в её сне. Таня ощущает, что его не меньше неё лихорадит.       — Танечка, — мягкие губы виновато сцеловывают дорожки недавних рыданий. — Солнышко моё, родная, любимая… Ты прости, прости меня, если сможешь!       — Нет, это ты меня прости! — Горячо возражает Таня. — Какая муха меня укусила? Ты вон, меня часами ждешь, пока я накрашусь и волосы уложу, и ни разу не жаловался.       — Танюш, да я сколько угодно тебя ждать готов! А ты меня не должна, ты же обо мне заботишься, чтобы я нормально высыпался…       — Да делай как тебе удобней, а я привыкну!       — Не надо, это мне уже пора привыкать к нормальной жизни. Боже мой, Танечка, да чтоб я обратно в то радиоактивное болото провалился, если вновь в свою одинокую трясину захочу! Где нет тебя, твоей заботы, где я вновь неделями не ложусь и глушу кофе ложками из банки…       Теперь уже Журналисту становится тяжело говорить из-за кома в горле. Раскаяние душит его, мешает вздохнуть. Но Таня чувствует это и нежно целует его, силясь унять все тревоги. Он все также крепко держит её, и она обнимает Юру в ответ. Но он не унимается.       — Я когда в спальню зашел и увидел, что ты плакала… Всего себя возненавидел. Сразу вспомнил, как ты от Сапогова ко мне сбегала в слезах. А чем я теперь лучше? Да еще ты меня во сне начала звать и трястись… Это я тебе снился, Танюш? Я тебя там тоже обижал?       — Нет-нет, что ты! Наоборот, ты спас меня. Закрыл от той стрелы, что мне Нателла в голову пустила. — Таня обхватывает его лицо ладонями. — Я даже во сне к тебе бежала, потому что знала, что ты меня защитишь. И я тебя хочу, хоть немножко. Сам-то ты себя совсем не бережешь.       Гладит его по волосам, зарывается лицом в его шею. Прикрывает глаза в долгожданном успокоении. Вот всегда бы так лежать, близко-близко, ощущая родное тепло и стук любимого сердца.       — Труженик мой, ударник, стахановец.       — Таня… — Журналист перехватывает её руки, зацеловывает их, начиная с кончиков пальцев. И не перестает повторять. — Прости, прости, прости меня…       — Если и ты меня простишь, Юрочка. Я не должна была первой кричать и твое расследование обесценивать. И потом, если я ложусь, это не значит, что ты должен резко захотеть тоже.        — Танечка, давай больше никогда не будем ссориться! — С пылом восклицает Юра, но Таня лишь грустно улыбается.       — Юр, это вряд ли выйдет. Потому что мы живые люди, мы неидеальны. Оба. Мы живем с тобой вместе всего несколько месяцев, а друг без друга мы жили гораздо дольше. И если мы хотим сравнять счет, нам надо стремиться к компромиссу. Не повторять уже сделанных ошибок, а учиться на них. И не опускаться до крика, если нам не удается услышать друг друга сразу. Согласен?       Журналист быстро кивает. И добавляет:       — И давай постараемся не ложиться спать, пока не помиримся. Чтоб не снилось всякое, нехорошее. Хорошо?       Она улыбается уже веселее.       — Хорошо, мой хороший. Мир?       — Мир!       Они снова долго целуются, и на губах уже не ощущается горечь слез и вины. Юрка поправляет подушки и укрывает их одеялом, а Таня поудобней устраивается у него на плече. Гладит его по груди сквозь тонкую ткань майки, пока Журналист ласково перебирает её волосы и шепчет в них что-то нежное. Усыпляющее.       Они засыпают одновременно, и видят единый сон, где они научились друг друга слышать даже без слов и понимать по одному взгляду. Где им все также уютно и тепло друг с другом, и где они наконец-то сравняли счет между совместной жизнью и былым одиночеством. И не намерены останавливаться.