Пазлы

      Хуже окончания выходных может быть только то, что они окончатся отключением электричества и погрузят всю квартиру во мрак как раз перед началом новой серии «Слез сентября».       — Какого черта? — Вопит Журналист, подняв глаза к потухшей люстре. К счастью, его фонарик лежит недалеко. Тонкий луч света беспорядочно бегает по гостиной, а следом бежит и сам Журналист, быстро проверив, во всех ли комнатах перегорело. Во всех.       — Пойду, пробки посмотрю.       Неожиданно Таня вцепляется в его рукав.       — Давай вместе?       Юра удивляется, но кивает.       — Конечно.       Выйдя на лестничную площадку, он светит на щиток. Пробки в порядке. В самом же коридоре тоже темно, и Таня ежится.       — Юр, пошли… — Во мраке подъезда она ощущает себя еще хуже.       Все также, вместе, бредут назад. Раздвинув шторы, они видят, что свет вырубило если не по всему городу, то в их квартале точно. Все близлежащие дома сияют темными окнами.       — Лелька говорит, у её Инженера в доме какие-то музыканты живут, и у них самодельная электрогитара есть. Когда они её включают, у всего дома вышибает электричество. У тебя из соседей никто подобным не балуется?       — Да вроде нет.       К своему стыду, Юра про своих соседей не знает ничего, даже имен. И еще то, что никто из них никогда не состоял в ОПГ, сектах, не был замечен в политических скандалах, не обладал экстрасенсорными способностями и не попадал в плен пришельцев и космических носорогов. Вот биографию представителей Катамарановского криминалитета и картотеку пациентов местной псих.больницы Юра знает назубок.       Внезапно в его голове зажигает лампочка. Вырубка света может сложиться в неплохой сюжет для «Загадок дыры». Оператору, конечно, не позвонить, но можно и одному побегать, опросить свидетелей, сфотографировать место преступления высоковольтные столбы и определить, откуда идет отключение. Возможно, их районом дело не ограничилось. А вдруг Марк Багдасаров решил обесточить весь город, чтобы никто не увидел его побег?! Или покойная Нателла Наумовна воскресла и решила вновь отравлять жизнь «ничтожным людишкам»? Пальцы Юры стискивают микрофон, предвкушая сенсацию, дыхание сбивается, а лампочка в мозгу дает такой свет, что глаза теперь как два прожектора. Но тут он смотрит на Таню и… понимает, что никуда он пойти не сможет. В отличие от него, легко переносящему темноту, жару, холод, обезвоживание и собственное утопление (конкуренцию по быстрой адаптации Журналисту может составить разве что Выживальщик), Таня явно напугана такой переменой, то и дело оборачивается назад, фонарик в руках чуть подрагивает. Ей неуютно. Как он может её оставить? А вдруг, это все коварный план Ричарда Сапогова, дабы выманить его на расследование, а самому похитить Танюшу? Нет уж, будем держаться вместе.       Желая успокоить Таню, Юра берет её за руку.       — Ну что, чем займемся? — Как можно беззаботней говорит он. Таня рассеянно пожимает плечами.       — Не знаю… Спать ляжем?       — Тань, на часах и восьми нет, какой спать! Мы ведь даже поесть не успели. Или ты не хочешь?       Есть Таня хочет. А вот готовить в темноте — нет. Но Юра и здесь соображает быстро.       — У нас еще пирожки твои остались. И с мясом, и с картошкой, и с вишней. Почти полноценный ужин получается.       — Юр, на ночь мучное вредно.       Указательный палец Журналиста взымается вверх.       — Голодными спать ложиться вредно. Голод не дядька, в лес не убежит. — Таня не находит, что возразить на подобное утверждение.       Все также, вместе, идут на кухню. Покопавшись в ящиках, Журналист находит упаковку хозяйственных свечей. Включает газ, ставит чайник.       — Хорошо, что плита у нас не электрическая.       От его уверенных действий и общего света фонарика, свечей и конфорок, Таня немного бодрится. Достает посуду и пирожки, пока Юрка трещит что-то о тагильских светлячках, которые по его сведениям, освещают весь Урал без электричества и жаль, что они не водятся у них в Катамарановске. Когда она лезет за заваркой в шкаф, Журналист одновременно с ней тянется туда же за сахаром. Их ладони соприкасаются.       — Таня…       Забыв про сахарницу, Юра опускает руки вниз, обнимая свою любимую. Он часто так делает по утрам, когда Таня готовит завтрак. Обнимает, отводит волосы назад, легонько целует в шею, вызывая у девушки приятную дрожь. Иногда Таня разворачивается к нему и целует в ответ, а иногда беззлобно ворчит, чтобы он её не отвлекал и не колол утренней щетиной. Но сейчас Таня просто остается стоять на месте и ничего не говорит. Но его рук не сбрасывает, накрывает своими. Её пальцы холодны, чувствуется, что её что-то гложет. Юра только было набирается решимости спросить, что именно, как их отвлекает свист чайника.       Разливая чай по чашкам, Юре вдруг приходит в голову идея. Настолько идейная, что он перебарщивает с разливанием и льет кипяток мимо.       — Юр, ты нас затопить решил? — Таня быстро затирает лужу тряпкой.       — Танюш, я просто… а давай в гостиной поужинаем?       Она хмурится, но Юра с жаром продолжает:       — Там просто будет удобней. Сядем на диван, я плед достану и свечи твои добавим… парфюминизированные, если еще остались.       Она невольно улыбается.       — Остались.       Через несколько минут они переносят все тарелки и чашки в комнату, на маленький столик. Импортные свечки дают слабый огонек, но зато их аромат сразу заполняет всю гостиную дивным запахом яблок, имбиря и корицы. Юра усаживает Таню на диван, укрывает пледом.       — Удобно?       Сам он просто садится рядом. Таня закатывает глаза от очередной Юркиной скромности, распутывается, тянет его поближе к себе и перекидывает свои колени поперек его ног. А поверх накидывает плед.       — Вот теперь да.       Он передает ей чашку и пирожок. Какое-то время сидят в тишине, наслаждаются едой. Журналист исподволь наблюдает за Таней, пытаясь считать былое напряжение. Пока он его не видит, и Таня выглядит спокойной. Забирая у неё тарелку, они вновь касаются друг друга, и он чувствует, что руки Тани больше не холодные. Хотя может, просто нагрелись от чая.       — Я не люблю темноту. — Неожиданно говорит она.       — Я догадался.       Юра осторожен, он не торопит и не настаивает. Просто покрепче обнимает Таню, и она сама склоняет голову на его плечо. В уютном плену его объятий ей тепло и спокойно, безопасно. Юра первый, кому Таня хочет настолько довериться.       — Мне семь лет тогда было. — Тихо начинает Таня. — И мама меня наказала за двойку. Ушла в гости, меня не взяла, а у нас как раз тоже свет во всем доме отключили. И я была в темноте, одна. Мне там, что только не чудилось! И Кощей, и Домовой, и Бабайка. Мне никогда так страшно не было. Свечи я не смогла найти, только спички. Я их жгла одну за другой, жгла и плакала. Мне казалось, что когда потухнет последняя, меня заберет леший на болота. Что мама никогда не вернется, что это она выключила везде свет, потому что я плохая дочка. Когда она вернулась, я последний коробок распотрошила. И как только она вошла, сразу свет дали.       Таня переводит дыхание, собираясь с силами, а Журналист каким-то девятым чувством понимает, что лучше ей не мешать. Он молчит и терпеливо ждет продолжения. Но сердце уже рвется от образа маленькой Танечки, зареванной и беззащитной, судорожно сжимающей догорающую спичку в руках, единственный островок света посреди тьмы.       — Еще хорошо, что я ничего не спалила, только скатерть испачкала. И у меня все пальцы были черные от золы и обожженные. Хотя, я до сих пор четко помню, что я ничего не ощущала, пока их жгла. А когда включили свет, и мама забрала у меня спички, сразу стало так больно, что я опять заплакала. И мама тоже.       Таня наконец-то замечает, как на неё смотрит Юра. Кажется, сейчас он тоже вот-вот заплачет. Напрасно. Таня берет его за руку, не совсем понимая, кто кого должен успокаивать.       — Юр, да все нормально, в общем-то. У меня это не фобия, не паранойя, просто… иногда накатывает. Не от самой темноты, а когда она внезапная. Пару лет назад у нас телецентр обесточило в момент эфира, поверь, было хуже. — Таня умалчивает, что хуже ей было не от темноты, а от Ричарда, чья поддержка ограничилась предложением виски и быстрого перепихона, раз уж их никто не видит.       Впервые за долгое время, Юра не находит слов. Просто берет и прижимает Таню ближе. Будто хочет заслонить от темноты, от дурных воспоминаний, от всего, что может хоть как-то её испугать. Она чувствует, как он гладит её по голове, и улыбается. В его ласках нет ни капли похоти, только забота.       — Танюш, а тебе не темно сейчас? Может еще свечек поискать?       Таня подавляет смешок. Еще немного и Юрка начнет жечь костер.       — Нет-нет, Юрочка, света уже достаточно. Честно.       Губы Журналиста оставляют нежный поцелуй у неё на макушке. Таня прикрывает глаза, зарываясь лицом в его шею. Хорошо.       — Знаешь, когда ты рядом, я ничего не боюсь.       — За этим дело никогда не станет.       — Ты хорошо придумал с ужином здесь. На кухне нам было бы неудобней обниматься.       — Обнимать тебя мне всегда удобно.       Смеются. В комнате по-прежнему полумрак, но на душах обоих светлеет. За окном начинает идти снег. Фары проезжающего мимо автомобиля, на миг светят на их стекла, совсем заледеневшие от морозных узоров. Красиво.       Чай совсем остывает, Юра уходит на кухню за добавкой. Когда он разливает заварку, на Таню вдруг наплывают воспоминания, и она хихикает.       — Ты чего? — Удивляется Юра, подавая ей чай.       Она качает головой, хитро глядит на него.        — Да так… Наш с тобой первый вечер вспомнила. Как ты мне вино также подливал.       Журналист краснеет, делает вид, что рассматривает дно своей чашки.       — Себе я подливал больше.       Он плохо помнит тот вечер. Кроме того, что напился как свинья и до беспамятства. Потому что близость любимой Татьяночки, пришедшей к нему и доверительно изливающей свои печали, заставляла его ощущать то, чего не удавалось сделать ни одному бандитнику: нервничать. Юра буквально весь трясся и боялся сделать что-то не так, разозлить, обидеть, не понять. И он действительно все также не понимал её язык и причитания, отвешивал неуклюжие комплименты то её загадочной осанке, то стройному взгляду и густым зубам, отчего ещё сильнее нервничал и подливал себе вина через каждые пару минут, еле сдерживаясь, чтоб не отхлебнуть прямо из горла. Как итог, мандраж прошел, но зато весь вечер превратился в неровные лоскуты из обрывочных воспоминаний. А жаль. Он хотел бы помнить их первый вечер, их первый раз до мельчайших подробностей. А Таня помнит?       — Тань, — Юре неловко спрашивать, но если не сейчас, то когда? — А тебе… тебе тогда все понравилось?       Она явно удивлена вопросу.       — Конечно, Юрочка. — Касается его лица, разворачивает к себе. — Но сейчас мне понравится больше.       Жар от его вспыхнувших щек обжигает ей пальцы.       — Почему? — Юрка опять кажется таким смущенным и невинным, что ей почти хочется, чтобы они сейчас пили не чай.       Таня забирает у него чашку, ставит на стол. Наклоняется и доверительно шепчет:       — Потому что сейчас мы сидим на диване. Здесь удобней, чем на ковре.       Уж как бы ни был неопытен Журналист, такой намек понимает даже он.       Первый поцелуй за весь вечер. Самый долгожданный и сладкий. Инициативу пока никто не перехватывает, касаются губ друг друга нежно. Но пальцы Журналиста уже расстегивают пуговицы на её платье, пока Таня делает тоже самое с его рубашкой.       Отбросив её в сторону, Таня приникает к его груди. Ладони скользят по бледной коже, изучая будто впервые. Когда на смену им приходят её горячие губы, Юра всхлипывает, забывая про свою скованность.       — Таня…       Её поцелуи идут все ниже и ниже. Таня проводит языком по его животу, а затем слегка дует, отчего он одобрительно стонет. Юрка у неё такой теплый, такой чувствительный, такой желанный… Руки девушки давно расправились с молнией на штанах, лезут под белье. От первых же прикосновений и ласк Журналисту хочется уже не стонать, а выть в собственный кулак, кусая его до крови. Удовольствие слишком жгучее, слишком бесконтрольное. Но Таня знает что делает. Она обожает доводить его до стадии, когда Юрка становится одновременно разморенным и решительным, отбрасывая остатки привычной стеснительности. Вот и сейчас, Таня понимает, что момент настал, когда Юра одним движением укладывает её на диван и нависает сверху. Сам целует её долгим поцелуем, сам снимает очки, оставаясь совершенно обнаженным. А Таня пока обнажена лишь наполовину и Журналисту ничего не остается, кроме как срочно это исправить.       — Помочь? — Невинно интересуется Таня, поводя плечом, опуская бретельку. Юра её останавливает, качает головой.       — Справлюсь. — Улыбка у него все такая же застенчивая, но блеск темных глаз таит в себе целый омут желаний.       Он многое у неё подсмотрел, многому научился, а что-то и придумал сам. И спустя череду всевозможных касаний её тела пальцами, губами и языком, уже теперь Таня хнычет и извивается, желая большего. Требовательно тянет его за плечи наверх, обратно к себе. Прижимается лбом к его лбу, ловя довольный взгляд. Они разделяют еще один поцелуй, пока Таня надежно обхватывает его поясницу коленями, а Юра наконец-то дарит их телам долгожданное слияние. Близко, жарко, идеально. Движения так знакомы и при этом новы.       — Таня… — Юра пытается следить за темпом, но он откровенно плывет от поцелуев Татьяночки, которые та оставляет на его шее. Таня вредно прикусывает тонкую кожу у самого подбородка, где уже не прикроешься воротом. Поднимается еще выше, к уху. И шепчет то, что Юре хочется услышать сейчас и всегда:       — Люблю.       В последующем крике Журналиста она отчетливо разбирает «Я тебя тоже». Ток наслаждения прошибает тело насквозь, заставляя выгнуться и сгореть. Дотла, до молний в глазах. Таня закрывает их, чтобы не ослепнуть. Юра не закрывает, он без очков и так почти слеп.       Свечи еще мерцают на столике, но аромат не ощутим. Перед сном Юра хочет задуть огарки, но вдруг осекается. Вспоминает признание Тани, отчего невольно медлит, боится оставить её в полной темноте. Таня улавливает его колебания, улыбается и напоминает:       — Когда ты рядом, я ничего не боюсь.       И гасит их сама. Но Юра все равно дожидается, пока Таня уснет, прежде чем заснуть самому, и даже во сне он продолжает её обнимать. Потому что так Тане не будет страшно, а ему не будет страшно за неё.