Пазлы

      Утро субботы Таня встретила в одиночестве. Журналист куда-то подорвался в свой законный выходной, оставив ей записку на столе. Почерк у Юрки был ему под стать: торопливый, мелкий и загадочный. Но Таня все-таки смогла разобрать его извинения за ранний уход и обещание скоро вернуться. Что ж, такое уже бывало раньше. Вздохнув, Таня принялась готовить себе завтрак, машинально отметив, что Юрка умчался без него. Даже термос не захватил. На вешалке также остались его шарф с варежками и шапкой. Видать, сильно торопился, балда.       Решив, что по возвращению Журналиста она сперва отпоит его горячим чаем, а потом убьет за то, что он опять где-то бродил голодный и холодный, Таня ушла за покупками. День размеренно тек своим чередом. Вернувшись из магазина, приготовив борщ и поставив в духовку кулебяку, Таня честно дождалась трех часов и пообедала в одиночестве. Надо в следующий раз узнать у Юры, под какой временной интервал попадает у него понятие «скоро вернусь». У Тани это ограничивалось парой часов, а у Журналиста, видимо, оно было более растяжимо.       Желая отвлечься, Таня набрала Лёлю. Та радостно поведала, что оказывается, у её Инженера обнаружился настоящий талант к вырезанию снежинок. Правда, сам Лёня это называет «кружевные кристальчики», но зато вырезает их без трафаретов и каждый раз разную. Они уже обклеили все окна в его квартире и сейчас клеят у неё. И бумажные гирлянды с фонариками у него выходят хоть куда.       За болтовней с Лёлей, Таня действительно отвлеклась, а когда наконец-то они распрощались, невольно ахнула, взглянув на часы. Время подбиралось к семи. Неужели, Журналист не подойдет даже к ужину? Поразмыслив, решила набрать телецентр, где должен был дежурить вахтер. Но вместо него ей ответил сам Ричард Сапогов, судя по звукам, приговаривающий очередную порцию виски. Он любезно пояснил, что кроме него в телецентре никого нет и её Журналюженька тоже не появлялся. Но если Татьяночке одиноко и она скучает по настоящему, fashionable мужчине, он может вызвать ей такси и…       Не дослушав, Таня шваркнула трубку на рычаг. Ежась от незримого холода, закурила и уставилась в окно. На улице уже стемнело, начиналась метель. А её Юрка где-то шастает, без еды и головного убора. Конечно, ранее с ним никогда не случалось ничего дурного, и он умудрялся даже из заваленного бункера выбраться без единого синяка, но тревога в душе Татьяны не проходила. Нет, надо не дожидаться семи, и уже набирать Жилину.       Но едва рука её вновь потянулась к телефону, как во входной двери заскрежетал замок. Затушив едва прикуренную сигарету, Таня бросилась в прихожую и включила свет.       — Юра! Ты соображаешь, как… — Окончание фразы застыло в горле. В распахнутую дверь действительно вошел Журналист, точнее, его внесли заботливые руки членов банды Железные Рукава.       — Кровать где? — Отрывисто поинтересовался бандитник, тащивший вместе с Юркой еще и свой синтезатор.       Таня ошарашенно мотнула головой в сторону спальни. И тут же бросилась следом.       — Юрочка! Боже мой, что с тобой, родной, что вы с ним сделали?! — Таня лихорадочно ощупывала своего Журналиста, но крови, синяков и даже царапин не видела. Только Юрка был весь какой-то влажный и бессознательный. А еще от него одуряюще несло водкой.        — Тише, мать. — На плечо Тани успокаивающе опустилась рука в черной перчатке. — Цел твой ханурик, не блажи. На, глотни тоже.       Но Таня отпихнула протянутый шкалик и посмотрела на Лидера так грозно, что на миг ему привиделась покойная жена. Однако, жизнь с Нателлой научила его действовать на опережение, потому, не дожидаясь женской истерики, Григорий Константинович щелкнул пальцами и крикнул:       — Ребята, заносите.       Бандитники шмыгнули за дверь, и спустя пару секунд внесли уже… ёлку. Большую, пушистую и такую же мокрую, как Юрка, разве что пахло от неё приятней.       — Тнюш, — Журналист на миг пришел в себя и поднял голову с подушки. — В-вишь, я н-нам ййолочку прин-нёс, щщас наррряжть бдем.       — Да лежи уж, чудило. — Лидер еле сдерживался, чтоб не заржать. — Если ты эту елку наряжать собрался, за фигом ты её топил?       — Н-нет ттопил, а тщил. К Та-аа-тьночке тщил. — Из последних сил выдохнул Юрка, прежде чем вновь отрубиться.       Голова у Тани окончательно сошла кругом.       — Кто топил? Куда тащил?       Лидер дал отмашку парням и те ушли, оставив их втроем. А если считать тех, кто был в сознании, то вдвоём.       — Ситуация была такая, мать, что выбрались мы с ребятами кхм, карасиков покормить в лесном озере. Смотрим — а тут этот твой кхм, чудак, уже их кормит своей елкой. И потом сам, видимо, решил им скормиться. Ну мы бы так-то мешать не стали, мало ли у кого какие тенденции, но его шнур от микрофона к нашему колесу примотался, когда стали отъезжать — заметили, что буксуем. Пришлось вытащить, за шнур. А обратно пихать… слишком жирно будет, для карасиков. Мы их уже нашим кормом накормили.       Пользуясь тем, что Журналист еще не пришел в себя, Гриша уже откровенно засмеялся.       — Упрямый он у тебя, жуть. Мы сначала его хотели одного дотащить, а он за елку мертвым грузом вцепился. Вода ручьями льет, зуб на зуб не попадает, а не отпускает эту дуру еловую. Бормочет, что с самой Катамарановской горы её тащил и сейчас не даст себя ограбежить. Чуть не бросили его там, ханурика неблагодарного.       Представив, во чтобы превратился Юрка, только что вытащенный из ледяной воды, после ночи на морозе, Таня сама похолодела и порывисто обняла Лидера.       — Спасибо, что все же не бросили!       Гриша смутился.       — Да будет тебе, мать. Я просто должен ему был. Я его когда-то крысой назвал… зря, как оказалось. Твой ханурик меня предупредить пытался. Как говорят американцы, долг платежом безопасен.       Таня стащила с Юры дубленку, всю тяжелую от впитанной воды. Лидер помог ей донести её до ванны и выжать.       — Ты не переживай, мать, он вроде не успел обморозиться. Мы печку на максимум включили, ну и глотнуть дали… для согрева. Хочешь, оставлю тебе шкалик, для растираний.       — Не надо, я ему лучше горчичников поставлю. — Мстительно прошипела Таня. — А потом убью, чтоб неповадно было.       Лидер вновь засмеялся.       — Ну от твоих рук ему явно будет приятней умереть, чем в проруби. Но лучше мокруху профессионалам доверять, в лучшем виде исполним.       Из спальни донесся кашель, Таня ушла. Через зеркало в прихожей Лидер мельком увидел, как обеспокоенно она склонилась над Журналистом, стянула с него мокрые штаны с водолазкой и укрыла одеялом. Отвернулся. Как же повезло этому жалкому ханурику, была б у него такая любящая баба, он бы все вечера с ней проводил, а не по лесу шлялся.       — Возьмите, — Таня вошла в коридор, держа в руках какой-то промасленный сверток.       — Там кулебяка с капустой, я сегодня испекла. И мальчиков угостите, и сами попробуйте.       «Жалкий ханурик, только попробуй еще раз от такой женщины куда-то свалить». — Спасибо… Татьяна.       — И вам. И можно просто Таня.       — Таня. — Чувствуя, что еще немного, и он начнет краснеть как пятиклассник, Григорий быстро ушел, даже скорее сбежал вниз по ступенькам.       Юра проснулся еще раз, когда Таня разводила ему жаропонижающее.       — Т-тань…       — Пей.       — Т-танюш, я…       — Пей! — Таня поднесла стакан к его рту, и Журналисту пришлось глотать. Допив последние капли, он продолжил.       — Тань, я ж н-не думал…       — Юр, потом поговорим.       — Танечка! — Собрав последние силы и еле-еле борясь со сном, Журналист схватил её за руку. — Мы ж дд-договаррривались… что не лляжем п-пока не пп-помиримся.       Таня устало усмехнулась.       — А мы и не ссорились пока, дорогой мой. Вот ты протрезвеешь, подлечишься и тогда начнем. Всё, — она резко высвободилась и выключила свет. — Спи.       Треклятая елка уже успела высохнуть сама и раскинулась в углу гостиной во всю свою игольчатую пушистость. Таня невольно провела рукой по её изумрудным веточкам, вдохнула аромат леса и хвои. Да, искусственная так не пахнет и иголки у неё, пусть и не колючие, но никогда не будут такими же зелеными и упругими. Юрка явно срубил не первую попавшуюся. Но неужели даже самая распрекрасная елка стоит того, чтобы тащиться за ней в самую глушь и так рисковать?! А если бы ему не встретились по пути Железные Рукава? А если бы Лидер не вспомнил, что ему должен? А если бы…       Отогнав из мыслей все пугающие «если бы», Таня тряхнула головой и пошла на кухню варить морс и цедить куриный бульон. Закончила не скоро, почти за полночь. Приняв душ и переодевшись, на цыпочках вернулась в спальню.       Юрка больше не просыпался, дышал во сне ровно. Растрепанный и закутанный в её шаль и одеяло, без очков, но с неизменным микрофоном (интересно, он будет работать после окунания в воду?), прижатым к груди, её мужчина представлял из себя одновременно трогательное и беззащитное зрелище, ранящее Танино любящее сердце. Она тяжело вздохнула. Ну как она могла долго сердиться на него? Но попробовать стоило. Не удержавшись, Таня пригладила ему волосы, поцеловал в лоб. Он все еще был очень горячим. На прикроватном столике, Таня оставила ему графин с морсом, а сама, взяв вторую подушку, ушла спать на диван.       Утром у Журналиста болело все. Тело ломило от простуды, голову от похмелья, а душу… душу просто разрывало от чувства собственной слабости и вины перед Татьяночкой. Теперь Журналист жалел, что Лидер вытащил его из проруби. Лучше бы оставил его там, а елку отдал Тане, прощальным подарком. И он бы запомнился в её глазах героем, а не ничтожеством, которого притащили на буксире, пьяного и больного, и она теперь вынуждена с ним возиться.       Сама Таня, как могла, держалась строго. Температуру мерила уже не поцелуем, а градусником, горчичники накладывала безжалостно, и ледяным тоном отправляла Юру полоскать горло и промывать нос. Он, в свою очередь, всю лечебную экзекуцию проходил с небывалым для него молчанием, не решаясь даже в глаза ей смотреть. И на елку, тоже, смотреть уже не мог.       Увидев, как Юрка быстро выпил особенно-противную микстуру, в состав которой входил рыбий жир с касторкой, и даже не поморщился, Таня дрогнула.       — Неужели не горько? На, морсом запей.       Он равнодушно пожал плечами.       — Да я не чувствую ничего. У меня это… обаяние пропало.       С губ Тани сорвался смешок.       — Господи, Юра… Да куда ж оно денется, обаяние твое. Если бы оно пропало, я бы здесь и не сидела.       Шмыгнув носом, Журналист наконец отважился посмотреть в глаза своей Татьяночки. Чтобы тут же утонуть в них, как во вчерашнем озере. Только на сей раз никто вытащить его не сможет.       — Таня, я… — Так старательно сдерживаемые виноватые клятвы вдруг застряли в горле вместе с кашлем. Выдохнул, обхватил голову двумя руками. — Я такой бесполезный, Тань. Ты не сиди со мной, не надо. Я сам… выздоровеюсь.       Это был нокаут по её сердцу. Отложив лекарства, Таня села рядом с ним на постель. Отняла его руки от покрасневшего лица, и прижала к своей груди. Подбородок уперся в его макушку.       — Горе ты моё. Луковое и загадочное.       Пальцы вновь принялись приглаживать непослушные волосы. Руки Юры безвольно лежали на одеяле, но почувствовал, что Таня его не отпускает, он осторожно переместил их на её спину. Тоже погладил.       — Юрка, ты не бесполезный, ты бесшабашный. Давай, колись теперь, за каким чертом тебе уперлась так срочно эта ёлка?       — Нарядить хотелось…       — А через неделю тебе бы расхотелось? Продавец же сказал, что завоз еще будет.       — А вдруг мы бы опять не успели? Мне ничего не оставалось, кроме как взять ситуацию в свои руки!       — Да, отлично ты её взял. Да еще и без варежек. И без шарфа и без шапки ушел. Надоело носить?       — Ну что ты, Танюш, наоборот! Я их не взял, потому что порвать побоялся или потерять в лесу.       — И вместо этого потерялся сам. Юра, ты, ты… у меня слов нет, кто ты!       — Так я ж не рассчитывал, что это так надолго затянется. Думал, пойду до леса еще до твоего пробуждения, и записку выкину. А потом я все иду, иду, иду, иду. — Вновь шмыгнул. — А ёлок-то и нет или они такие… рабовладельческие. Как до горы дошел, уже стемнело. А отступать нельзя, что я, без елки вернусь?       — Конечно, я ж тебя бы с пустыми руками ночевать в телецентр погнала, да?       — Танюш, ну чего ты… Нет конечно. Но я дал себе зарок достать сегодня елку!       — Юра, скажи честно, ты себе не давал зарок не дожить до тридцати? Если да, то срочно отзови его.       Журналист отстранился, вновь на неё посмотрел. Нет, он не заслуживал её нежного, всепрощающего взгляда. Опять уткнулся ей в ключицы.       — Горе ты моё, горе, — опять повторила Таня, почесывая его за ухом.       — А я так хотел быть твоим счастьем…       Усмехнулась.       — Так ты и счастье моё, глупый. Так обычно и бывает. Не всегда нам может быть радостно, иногда мы ссоримся, иногда огорчаем друг друга. Но ты мне все равно родной и любимый.       — И ты мне, Танечка! — Жарко зашептал Юра ей в шею. — И родная, и любимая, и счастье моё, и душа моя, и сердце и… и я твой весь, если нужен еще.       — Нужен. Главное, чтобы живым.       Помолчали еще немного. Прозвенел таймер, напоминающий, что пора пить лекарство. Таня отмерила нужное количество капель, развела водой. Юрка выпил залпом, невольно скривился.       — Ой… а вот это горькое.       Поддавшись порыву, Таня быстро коснулась его губ. Улыбнулась.       — А теперь как, послаще?       В зрачках Журналиста опять зажглись огоньки. Неуверенно кивнул и взял её за руку. Таня её не одернула, переплела пальцы. Юра поцеловал их.       — Таня, Танечка моя… Скажи, а мы не будем ссориться, если я выздоровею?       Закатила глаза, легко щелкнула по носу.       — Да как с тобой ссориться-то, Юр. Видишь, к тебе и твое обаяние возвращается, как тебя теперь ругать?       Теперь уже Таня оказалась крепко схваченной в объятиях, и повалена на постель. Смеялась, пока Журналист на радостях не зацеловывал ей лицо. Потом спохватился:       — Подожди, Татьяночка, я ж это… болею еще. Вдруг заражу тебя.       — Зараза к заразе не липнет. — Уверенно заверила его Таня и сама полезла целоваться и нежиться, пока Юрка ей вновь не принялся возражать.       То ли у Журналиста от лекарств резко поднялся иммунитет, то ли дело было в также резко приподнявшемся настроении, но к вечеру от простуды почти не осталось следа. Ужинали уже вместе, и, допив чай, Юра робко предложил:       — Танюш, может все-таки… нарядим елочку сегодня? Если ты хочешь, конечно.       Подперев щеку рукой, Таня нарочито задумчиво оглядела Юру, после чего улыбнулась.       — Хочу уже с пятницы, нетерпеливый мой. Пошли.       Обычно, Таня тратила на украшение квартиры максимум час, но с Юрой они управились почти за три. Но больше из-за того, что вечно прерывались на поцелуи, дурачества и совершенно детские споры вроде того, какой режим выбрать на электрической гирлянде, украшать ли мишурой карниз или с какой стороны на елке должны висеть звездочки, а с какой шарики. Журналист все-таки оставался Журналистом даже при наряжании елки.       — Танечка, ну смотри, все же логично! Рецидивист Кроликов, — палец ткнул в упитанного перламутрового зайца, — похитил клюкволёт из базы военно-засекреченной техники. — Юра указал на верхние ветки, где висела ракета и маленький паровозик. — Ему сошло это с лап, потому что крышует его уже известное нам ОПГ Морозильные Снегокаты!       Юра взял золотистую гирлянду и аккуратно распределил её меж снеговиков.       — Видишь, они продались Кроликову за золото партии! Но ничего, на их несчастье, на этой елке обитает… — Журналист осёкся, в поисках подходящей игрушки. Под руки попался маленький темно-серый воробышек с серебристым отливом. — Обитает отважная Птица-Журналист и она не успокоится, пока не выклюет их бесстыжие глазенки!       Он поместил воробья на самый верх, чтобы казалось, будто она вот-вот кинется на растерзание Кроликову и Снеготатам. Таня засмеялась, явно довольная таким развитием сюжета, но потом призадумалась и погрустнела.       — Ой, а я тоже хочу быть на елке… Юр, мы там не покупали снегурочку или белочку хотя б?       Неожиданно Журналист загадочно ей улыбнулся:       — У меня есть кое-что получше.       Залез на шкаф, долго что-то искал по всем полкам. Наконец-то, достал небольшую картонную коробочку, откуда из горы ваты и бумаги очень осторожно извлек что-то кружевное и белоснежное. Таня пригляделась и поняла, что это маленькая фигурка балерины. Не стеклянная, а явно фарфоровая и явно ручной росписи.       — Н-нравится? — Слегка взволнованно уточнил Юра. — Это мама покупала, у нас их целый набор был, но три разбились и осталась одна. Я про неё совсем думать забыл, я ж елку вон сколько не наряжал. Только сегодня вспомнил.       — Юрочка… — Таня едва не бросилась ему на шею, но притормозила, не захотев, чтобы участь трех разбитых балерин разделила и её миниатюрная копия. Вместо этого она очень бережно взяла игрушку и поместила рядом с воробьем. И лишь потом нежно поцеловала своего Журналиста.

— Я люблю тебя, Таня. — А я люблю тебя, Юра.