Просто Мария

      Как бы не раздражала меня Келбек, но в ней было одна очень хорошая черта характера: она твердо стояла на своем. Пусть даже это была неправота, но эта наложница не меняла своего решения, даже если ей что-либо грозило. Решив, что все, возможно, не так плохо, как кажется на первый взгляд, я решила пока что не предпринимать никаких шагов.       Ирмак же постепенно становилась действительно любимой фавориткой Батура. Она все чаще стала появляться в покоях сына и я с некоторым облегчением подумала:       «Так и внуки скоро появятся».       Мысль о том, что у тридцатичетырехлетней женщины могут быть внуки, меня смешила. Однако если бы у Батура появилась действительно любимая и ненавязчивая наложница, я бы только порадовалась.       Все текло своим чередом. Из столицы мне пришло еще одно письмо от хасеки. Гюльфем писала, что шах Тахмасп, у которого укрылся шехзаде Баязет, согласился выдать его отцу за немалую сумму золотых, Сулейман собрал эти деньги, велел доставить шехзаде Баязета в столицу, где в очередной раз простил своего сына. По-видимому, казнить Баязета и помиловать Батура Сулейман посчитал несправедливым.       Баязет получил самое последнее предупреждение и был отправлен в Амасью. По-видимому, Сулейман решил, что пока войско дойдет из Амасьи, если оно действительно куда-то пойдет, он успеет собрать свое войско, которое бы выступило навстречу людям Баязета. Батура же, наоборот, не стоило отпускать слишком далеко, чтобы он был на глазах Сулеймана.       Сказать по правде, я надеялась, что за подобный финт ушами Баязет будет казнен. Однако Сулейман решил иначе, чем не мог меня не огорчить. У моего Батура до сих пор оставалось два соперника: Баязет и Джихангир.       Примерно через два месяца моего отсутствия в Стамбуле мне пришло еще одно письмо. Гонец вручил мне его лично в руки и дождался, пока я прочту послание в его присутствии.       От мысли, что Сулейман что-то решил мне написать, я была в полном шоке.       «Что тебе еще надо? — подумала я. — Что ты от меня хочешь? Рушишь мою спокойную жизнь…»       Дрожащими руками я открыла тубус.       «Моя неразгаданная тайна, скучаю без тебя, будто птица без воли», — начала я чтение и подумала. — «Неужели ты по мне соскучился?»       Следующие слова только подтверждали мою догадку: Сулейман писал, что скучает без меня, прощает меня за все и хочет видеть только рядом с собой и больше нигде.       «Да ты совсем в маразм впал! — подумала я. — То выгнал меня из дворца, то возвращаешь обратно, говоря, что простил. А за что, спрашивается, ты меня простил? Что я тебе плохого сделала?»       Однако ничего изменить было нельзя. Я сказала Нине, что мы едем в Стамбул, попрощалась с сыном, взяла с него обещание, что он будет руководствоваться только своим умом и больше ничьим, и уже на следующий день отправилась в дорогу.       Жизнь в Стамбуле, конечно, была более бурной, нежели в санджаке. Это касалось и гарема, и города. Но если в городе я все равно практически не бывала, то спокойствие в гареме мне было достаточно важно. Я с легкой тоской вспоминала даже Келбек, которая два раза испортила мне настроение, и с грустью вздохнула от того, что здесь, в Топкапы, мне явно завидуют.       Встреча с Сулейманом прошла на удивление тепло. Не видя за собой никакой вины, я даже не думала извиняться, однако это явно было лишним. Сулейман был искренне рад меня видеть и я провела несколько вечеров в его покоях за разговорами и распроклятой игрой на арфе.       «У тебя целый гарем, ты имеешь полное право хоть каждый вечер вызывать к себе девушек-музыкантов, которые сочтут за счастье играть перед тобой, — подумала я, вспоминая, как в Бурсе всего один раз захотела послушать музыку и посмотреть на танцы, а потом, минут через десять, мне это надоело и я из вежливости смотрела и слушала еще какое-то время, пока не отпустила девушек обратно в гарем. — Да любая из рабынь будет просто счастлива засветиться перед тобой, пусть даже понимая, что никогда не попадет в твою постель!»       Время для откровенного разговора с Гюльфем у меня появилось далеко не сразу. Однако едва только у меня появилось много свободного времени, я сразу же пошла в покои хасеки.       — Гюльфем, — сказала я, выслушав, как рада хасеки меня видеть. — Ты зачем спровоцировала этот бунт? Зачем втянула туда моего сына?       — Гизем, — удивилась Гюльфем. — Ты что такое говоришь?       — Ты отправляла деньги Махидевран, — ответила я.       — Допустим, отправляла, и что с того? — спросила Гюльфем.       — Махидевран дала твои деньги Батуру для того, чтобы он мог присоединиться к Баязету, — сказала я.       — Так Махидевран же дала, — ответила Гюльфем.       — Но ведь ты ей послала эти деньги! — возмутилась я.       — Да, Гизем, я посылала деньги Махидевран, — сказала Гюльфем. — И буду посылать их дальше. Потому что пусть лучше они будут у Махидевран, нежели пылиться у нашего падишаха. А куда их тратит Махидевран, это уже не мое дело, Гизем.       — Я, Гюльфем, и с Ниной беседовала, — ответила я. — Просила подсчитать размер недостачи. Так вот, Гюльфем, далеко не все деньги уходили Махидевран.       — И ты считаешь, что я, рискуя своей жизнью, не могла оставлять хоть что-то себе? — изумленно спросила Гюльфем.       — Могла, конечно, — честно сказала я, однако в глубине души чувствовала, что что-то здесь не так.       Мы поговорили с Гюльфем еще немало времени, после чего я вернулась в свои покои. Я хотела успокоиться, но не могла: мысль о золоте волновала мне снова и снова.       «А если нас с Ниной сделают крайними? — подумала я. — Что тогда делать? Как доказать свою невиновность?»       Не сумев успокоиться, я так и уснула, буквально предчувствуя беду.