Просто Мария

      С Махидевран я провела еще немного времени. Конечно, я понимала, что в условиях чужого города, который стал мне более родным, нежели Стамбул, еще один человек, с которым можно было бы пообщаться, будет совершенно не лишним. Однако так же, как Махидевран сказала, что я — не Гюльфем, так и я могла сказать про саму Махидевран. Это была не Гюльфем. У покойной хасеки не было навязчивого желания говорить только о Мураде, хотя, как потом выяснилось, сыновей было двое, Гюльфем не была излишне религиозной женщиной. Конечно, я не знала, чем занимается хасеки в свободное время, но в ее покоях я не заметила аккуратно лежащего Корана в уголочке, как это было у Махидевран. Как мне казалось, у Махидевран было всего лишь несколько развлечений: поддерживать в порядке мавзолей сына, читать по нему Коран и ругать Сулеймана с любыми гостями. Ни один из этих пунктов мне не нравился: Коран я не читала, говорить о Мустафе не хотела, ругать Сулеймана не то, чтобы боялась, а тоже не особо любила. Конечно, мне было, за что обижаться на султана — последнюю попытку моей казни я уж точно не могла ему простить, однако обсуждать это с кем-то мне тоже не хотелось.       Эмине-Елизавета так и не объявилась, поэтому я подумала, что бывшая наложница, по-видимому, куда-то сбежала. Ее дальнейшая судьба мне была совершенно неинтересна — какая разница, что творится у той, которую продали не так давно?       Вернувшись во дворец, я увидела, что мне пришло письмо от осведомительницы из Стамбула. Я не знала, насколько можно доверять этому человеку, не перевербовали ли ее и не заставили ли писать мне заведомо ложные сведения, поэтому решила просто прочитать это послание, как рассказ о новых сплетнях.       Я села на тахту и развернула письмо. Оно было детализированным, но малоинформативным. Очень подробно описывалось, кто, сколько раз и в какое время посещал покои Сулеймана, хотя эта тема меня уже не интересовала. У тех самых беременных наложниц все было хорошо и гладко, они не особо любили друг друга, но и не плели явных интриг. Каких-то глобальных интриг во дворце тоже не было. Однако одна мысль меня достаточно сильно ранила: Сулейман однажды обмолвился, что любовь и привязанность — это хорошо, но надо было раньше выставлять из дворца нарушительницу спокойствия.       Я не причисляла себя к нарушительницам спокойствия. Да, я отравила Селима и Нурбану, но это было слишком давно. Михримах первая развязала против меня войну, поэтому выбор был простым: или меня не будет на этом свете, или ее. Да, мы ругались иногда с Гюльфем, но эта ругань не выходила за пределы покоев и не становилась достоянием общественности, а тот случай, когда Гюльфем упала на пол с моей помощью, с подачи самой же Гюльфем был объявлен несчастным случаем. Ну, а Соколлу был сам во всем виноват: не попытался бы изнасиловать — остался бы жив.       Иногда я думала о том, что было бы неплохо завести любовника. Проверенного человека, с которым я бы проводила время. Причем это необязательно должны были быть интимные отношения — меня бы вполне устроил друг, с которым можно было бы обо всем поговорить. Причем человек, примерно равный мне по статусу, который бы не ждал от меня какой-то выгоды. Однако таких людей на примете не было.       Я снова взяла в руки письмо, чтобы перечитать его. Я очень боялась, что поверхностно прочитала текст и не нашла между строк какого-то намека. Но намек никак не находился, поэтому я сделала вывод, что в Стамбуле все достаточно тихо и спокойно, насколько это может быть возможно в гареме.       Помечтав о том, что однажды и в Бурсе настанет мир и покой, я совершенно не могла знать, что Эмине умудрилась пробраться во дворец.       Я сидела и читала, как вдруг в мои покои буквально влетел взволнованный Энгин.       — Госпожа! — воскликнул евнух. — Беда!       — Что случилось? — спросила я.       — Елизавета пробралась во дворец и подкараулила шехзаде в коридоре, — ответил Энгин.       — Что с Батуром?! — обеспокоенно воскликнула я.       — Слава Аллаху, с шехзаде все хорошо, — сказал Энгин. — Хатун пыталась напасть на шехзаде, но шехзаде выбил из руки хатун нож. Подоспела стража и отправила хатун в темницу.       «Вежливых людей со шнурочком звать в таких случаях надо», — подумала я и скорее побежала к Батуру.       Однако моего сына не было в покоях.       — Где шехзаде? — чуть нервно спросила я.       — Госпожа, шехзаде пошел в темницу, — ответил стражник.       «Ну правильно, послушай теперь песни о том, что она раскаивается и больше никогда так не будет», — подумала я и решила тоже спуститься в темницу, чтобы уберечь Батура от возможного неверного решения.       Однако я встретила Батура неподалеку от лестницы, ведущей вниз.       — Матушка, — сказал Батур. — У Елизаветы был с собой яд на случай того, что все пойдет не так. Она его выпила еще до моего прихода.       — Это было ее решение, — ответила я.       По лицу Батура было видно, что он переживает из-за этой ситуации. Решив, что не стоит пока что лезть, я пошла к себе.       Проходя мимо ташлыка, я услышала негромкий разговор:       — Вот бы валиде снова выбрала меня… Я бы пошла в покои шехзаде и снова бы попыталась обрадовать его.       — Шехзаде нужна верная спутница, с которой он сможет разделить и радость, и печаль.       — Я бы стала этим человеком. Стала бы вторым человеком во дворце после валиде.       — Второй человек во дворце — это валиде, первый — шехзаде.       Не выдержав, я решила сменить маршрут. Едва я переступила порог ташлыка, девушки замолчали. Без традиционного объявления евнуха, что сейчас через ташлык пройдет Гизем-султан хазретлери, я сказала:       — Вам заняться нечем, раз языками треплете? Ясмин-калфа, найдешь занятие этим бездельницам!       «Пусть унитазы зубной щеткой чистят», — мысленно добавила я и сказала. — Валиде — Айше-Хафса султан, да пребудет она в раю, покинула наш бренный мир уже много лет назад. И чтобы я больше не слышала здесь слов, значения которых вы не знаете.       Я прошла через ташлык и вернулась к себе.       «Надо узнать, что обо мне говорят?» — подумала я и позвала Энгина.       — Энгин-ага, — спросила я. — И часто ли меня в этих стенах валиде называют?       — Бывает, госпожа, — уклончиво ответил евнух.       — Значит, проследишь, чтобы девушки не говорили тех слов, значения которых не знают, — сказала я.       Не сказать, чтобы меня раздражало или обижало это звание, наоборот, меня все более чем устраивало, однако мысль о том, что человек со странностями — султан Сулейман, узнав, как обо мне говорят в гареме, может сделать не те выводы и посчитать, что я себя считаю валиде при живом предыдущем султане, меня несколько пугала. Мне хотелось жить тихо, мирно и спокойно, а не иметь какие-то проблемы уже в санджаке из-за высказываний других людей.       «Кто знает, что от этого человека можно ждать», — вздохнув, подумала я.