Тина, ты?

Подумать только — я помнила каждую встречу, слова и жесты, на прощанье объятья, мечты.  Выходит, всё это правда и время лечит.  Хотя, знаешь, скорее – помогает забыть. Потому что все те песни, что твоим голосом  были высечены в моей памяти, за строкою строка, и улыбку твою, и то, что цвета ночи твои волосы, теперь помню лишь по своим же стихам. Как пластинка с когда-то любимым альбомом, до дыр заслушанная, звучит всё тише, так дороги к тебе, что давно и до боли знакомы, исчезали с радаров, пропадали со всех карт. Я разбита была, знаешь, теперь же — вновь целая, и подходит к концу мой сладкий, чарующий плен. Ещё чуть-чуть — и будет так, словно тебя и не было. Будто не было тебя вовсе. Никогда. Совсем никогда.

Не могу уснуть. Сколько попыток посчитать этих несчастных овец, которых перед глазами уже больше, чем тараканов в голове. Строчка за строчкой, строчка за строчкой кривым почерком, страшно, что кто-то прочитает, страшнее, что поймет. Зачем пачкаю бумагу? По-другому просто не могу.

…Ты взлетаешь высоко и не слышишь никого...

Вырви мне душу, вырви сердце, да не нужно оно мне уже, не нужно! Не хочу чувствовать! Надоело быть уязвимой для волков. Доступная жертва в любое время дня и ночи. Бежать, надев повязку на глаза, не видеть путь, чтобы не вернуться. Бежать от себя. Бежать к себе?

…И забыв о всем Святом, ты разбиваешься.

Пресные слезы неба в такт моим соленым скатываются по уже затуманенным стеклам, освещенным желтым лунным светом. Эта капля — первая ночь вне родительского дома, эта — предательство его семьи, а эта, самая большая и двигающаяся медленнее всех, стальная — роды одной, без поддержки. Тривиальный дождь вызывает эйфорию.

…Но едва открыв глаза, ты кричишь один в слезах...

Тяжело, когда пустота растекается стремительно по твоему телу, отравляя каждый кусочек твоего естества. Ты не можешь собрать в одно целое свои мысли, ты не можешь ничего. Это и есть конец. Когда нет смысла больше продолжать движение, все твое существование — это такая ерунда. Все, что раньше приобретало смысл — становится всего лишь муляжом. Вокруг ложь, предательство, даже самые близкие люди не замечают ничего, эгоизм.

…Неужели жизнь моя, жизнь продолжается?

Не бывает все плохо? Все наладится? Да сколько пустоты у вас внутри? Бессмыслен любой наш диалог... Пострадать так, чтобы глаза не открывались от слипшихся ресниц из-за засохшей соленой жидкости, пережить лето, почувствовать теплый ветерок на безлюдной набережной, капли ледяного дождя на своем лице, которые пытается своим существованием нарисовать главную улыбку их жизни — твою, вдохнуть запах весны и, засмотревшись на небо, врезаться в столб — в этом и кроется все спасение. Вот он — бег с увеличивающейся центробежной силой. Лабиринт... Ты в лабиринте. Он стеклянный. Ты можешь видеть прохожих в окне или близких людей, но тебе к ним не попасть. Ты идешь по нему одна, а вот развилка... Много очень вариантов куда свернуть, можно идти прямо, а может быть повернуть назад? Назад? Может на три с половиной года назад? Когда у Вени было воспаление легких, когда уже совершенно отчаявшись, я вновь решила обратиться к родителям Дана? И они снова проигнорировали. Когда я не спала неделями, чтобы успокаивать моего сына? Когда я меняла ему компресс на лбу? Назад? Может на полгода назад? Когда Веня подарил мне на Рождество по-детски неловко обернутый подарок... — банку спаржи. Сын сиял от восторга и рассказал, как он копил свои карманные деньги почти год специально для того, чтобы купить мне самый лучший подарок. — Мамочка, как насчет этой баночки? Купим ее? — Это спаржа. Я ее люблю, но она дорогая для одного раза. Так что покупать мы ее не будем. Я была ангелом. Была. Прошедшее время. Теперь трудно носить крылья, когда внутри нет света. Все мое тепло и восход — сын. Больно. Они натирают до крови. Они не могут прижиться. И, может, их нужно поместить в ящик замка, выменяв на крылья Малефисенты? В той больше света. Не можешь их надеть, не можешь взлететь в чужой тебе мир, в мир, где радость. Сложно их носить, но тяжелее осознавать то, что неисправимо, то, что является твоим корнем, то, что является тобой и то, что связывает веревками крылья, придавливая их к черной земле. Можно ли залечить раны? Можно ли обрезать веревки и взлететь? А нужны ли эти крылья в нашей реальности? Ощущаем ли мы боль от ран, причиненных этими крыльями? Мечты в мечтах... Так больно возвращаться. Уничтожение самой себя... Понимаешь это, но и знаешь, что без этого не сможешь. Реальность сожрет тебя, тебе нет в ней места. Ты уже давно не воспринимаешь ее, она не настоящая, здесь все неискренне, здесь нет ни справедливости, ни дружбы, ни любви. Здесь, уже давно не существует для тебя. Здесь и там поменялись местами, теперь здесь для тебя там, а там ты одинока, там не ты. Ты живешь здесь, где все идеально, где все так, как ты хочешь. Закрываешь глаза и уходишь оттуда в созданный тобой мир. Мозг начинает строить новые ситуации, придумывать новые лица, уничтожая старые ненавистные. Ты смеешься, плачешь, лжешь, любишь, правишь и покоряешься... Невозможное становится возможным, позволено все, здесь ты — главное. 

любовь.  дотянуться до солнца, коснуться топлёного золота,  жмуриться, падать и падение принимать за полёт – ты готов всегда спасаться такою ценой от холода,  даже зная, что когда-нибудь это  тебя  убьёт

а я... сдаться всегда успею...

Когда-нибудь исчезнет свет... И мы погрузимся во мрак. Будем жить наощупь. Будем любить тактильно. Будем читать чувства по движениям рук. Будем мечтать о солнце... Когда-нибудь исчезнет небо... Голубое-голубое. Оно затянется дымкой неизвестности. Такой серой. Будничной. Мы не сможем отличить его от земли. А мы просто не ценили небо. Когда-нибудь закат разукрасит полотно в последний раз. Буйство красок сменяется серой пеленой обыденности. Но разве это кто-то заметит? Серый, так серый... А я наивно буду ждать оттенки родной акварели. Когда-нибудь погаснут звезды... Они будут медленно терять свой свет. И когда последняя из них будет пролетать над одинокими домами, никто не загадает самого главного. Потому что не умеем мы ценить то, что имеем. Когда-нибудь по щеке скатится последняя капля дождя. И больше не вспомним Вуди Аллена. И больше не будет сближения под общим пестрым зонтиком, не будет воспоминаний дочки и мамы, как они гуляли и беседовали в чудесные сентябрьские деньки под пеленой. Не будет возведенной в степень реальности: отражения в лужах: витрины, светофоры. Не будет соблазнительного уюта кофеин: тепло, аромат свежего еще горячего багета, приглушенно-золотистый свет. Когда-нибудь исчезнет музыка... Не будет эмоций. Сотни тысяч людей, которые замкнутся в себе. Ноты, аккорды. Их магия. Не будет улыбки на лице имениннка, которому семья в первые минуты пробуждения споет «Happy Birthday to you». Не будет счастливых молодоженов, потому что их лишили марша Мендельсона, их лишили первого танца. Не будет твоей песни, песни для любого состояния, твоя единственная. Когда-нибудь сгорит творчество. Не найдя приюта, оно окутается узорами ненужности. Белой пылью ляжет на дорогу в центре города... Когда-нибудь умрёт театр. Наверно, это единственный момент, которого я буду ждать... Театр жизни. Я с удовольствием села бы в первый ряд и наблюдала, как срываются маски с тех, кто ими жил, как постепенно стирается ложь и лицемерие из словарей... Когда-нибудь растворятся фотографии. Лица станут невзрачными и непонятными. Словно камера и не остановила беспрерывный поток времени. Нельзя вернуться к прошлому. И нельзя словить настоящее. Когда-нибудь исчезнут чувства. Они не найдут тут приюта. Им нет места в исчезнувшем мире, как не было и места в до этого реальном. Когда-нибудь оборвутся дороги. Внезапно. И всё упадёт в пропасть. Так и не успев дойти логического конца... Оборвав чью-то мечту. Светлую. О счастье. О новой фотокамере. О любви. О предстоящем ужине. И бездна поглотит свет. Согревающий. Ветер уйдёт вместе с ним. Мне захочется упасть с ними. Но кто-то возьмёт меня за руку. Возьмёт и исчезнет. Я долго буду смотреть в ничто... Услышав чей-то отчаянный крик, я быстро побегу на звук. Но будет поздно. Последний признак существования мира исчез. И останусь я. Наедине с ничем.  Когда-нибудь исчезнет мир. И я исчезну вместе с ним.