Хочешь, я расскажу, чем все закончится?

В квартире стоит тишина, когда уже ближе к вечеру Арбенина, закутавшись в халат, выползает из зала в коридор и медленно бредет в сторону кухни. Утром, напоив кофе, Мара отправила ее отсыпаться, а сама уехала в больницу. На столе записка, написанная мелким, исключительно медицинским почерком, хрен прочитаешь: «Кофе сваришь сама. Бутерброды в холодильнике. Вещи для тебя я приготовила. Соберешься уходить – дверь захлопни». Приземлившись на стул, Диана несколько раз перечитывает послание. Внезапно четко осознает: если она уйдет сейчас, то все, что было сказано в машине… это будущее, ее будущее, случится. Арбенина понимает определенно и ясно – она не хочет этого будущего. Значит, не может уйти. Зависнув возле окна с чашкой кофе, Диана долго всматривается в серое низкое небо. Привычно идет дождь, мелкая водяная пыль, покрывающая все вокруг: дома, деревья, машины, редких прохожих, быстро пересекающих двор внизу, чтобы скрыться в ближайшей парадной. Когда она видела Свету последний раз? В клубе две недели назад, во время концерта… И вела себя, как последняя тварь при этом: отвешивала ехидные комментарии, смотрела надменно и свысока. Перед концертом уже привычно сказала звуковику приглушить скрипку. А Света… Света лишь честно, открыто и искренне отыграла весь концерт, хотя ей было тяжело, но как и всегда, Сурганова не жаловалась. Она лишь часто садилась прямо на сцену, чтобы передохнуть, и еще чаще прикладывалась к фляжке с коньяком. После концерта попыталась поговорить с ней, но Арбенина лишь буркнула нелюбезно, что торопится, и свалила. Сглотнув горечь, Диана закрывает глаза и судорожно втягивает воздух носом: да, она и правда эгоистичная самовлюбленная сука! Она ведь впервые за все годы не поздравила с днем рождения скрипачку... Помнила. И руки сами тянулись к телефону, но запретила себе. Арбенина приняла решение и отдалялась все больше и больше! И разве она может теперь винить Свету в том, что та пытается найти поддержку в ком-то другом? В Аветисян, хотя ее тезки что-то давно не видно и не слышно. Больше в Маре. Мара... Ведь эта женщина, появившись тогда в коммуналке, будто специально осталась с ними... Нет, осталась рядом со Светой. Она помогала после операций: и с перевязками и с лекарствами. Помогала с деньгами в самые тяжелые их дни. Даже добавила нужную сумму, чтобы Сурганова выкупила квартиру на Кавалергардской, поспособствовала расселению и оформлению всех бумаг. А Диана стискивала зубы, сходила с ума и закатывала сцены ревности. Даже уже когда все чаще жила в Москве, все равно бесилась, изводила себя и Свету. Потому что Артемова, казалось, всегда была рядом теперь. Лишь изредка после очередного громкого выяснения отношений по телефону, беспочвенных обвинений, истерик, Арбенина задавалась вопросом: зачем? Разве не этого она сама же хотела - вычеркнуть скрипачку из своей жизни, вытравить из сердца и души, чтобы избежать боли в дальнейшем... Только сейчас ей кажется, что часть ее, лучшую часть, иссекли наживую, оставив сырую кровоточащую рану. Мара не появляется вечером, и Арбенина почти не спит следующую ночь. Ворочается с боку на бок, а когда проваливается в забытье, то видит аварию – длинномер, вылетающий на полосу с черным внедорожником, удар лоб в лоб, машину сносит в кювет, переворачивает несколько раз; ужасная вмятина со стороны водителя не оставляет надежды. Просыпается, захлебываясь собственными рыданиями, всматривается в темноту, боится закрывать глаза, но сон все-таки побеждает — а потом все повторяется. Длинномер и черный внедорожник… Столкновение, скрежет покореженного металла, брызги осколков оконного стекла. "Света!" - хрипит она. Вздрогнув, очнувшись и встряхнув головой, Диана с трудом соскребает себя с дивана, идет на кухню, окидывает внимательным взглядом. Все поверхности глянцево блестят в электрическом свете — как будто их драят каждый день... или как будто здесь никогда не готовят. В сушилке несколько тарелок и кружек из одного набора; на столешнице стойка с ножами, стойка со специями и стойка с вилками и ложками — все в комплекте. Не за что зацепиться: никаких забавных сувенирных безделушек, картинок, выбивающихся ярких пятен, комнатных цветов тоже нет — даже завалящего неубиваемого кактуса. Руки дрожат, когда Арбенина тянется к уже знакомой турке, стоящей на плите. Ее ломает, хочется выпить, но она не рискует шмонать чужую квартиру в поисках алкоголя. Вместо – варит еще кофе, черный, крепкий, сводящий скулы и обжигающий рот. Долго сжимает кружку в холодных ладонях, наблюдает, как занимается тусклый рассвет. Поднимается ветер и усиливается дождь, а Диане кажется, она видит странные расплывчатые образы по ту сторону мокрого стекла. Вовсе не двор - какие-то люди, сваленные кучей окровавленные вещи, особенно отчетливо она видит белую рубашку в пятнах крови — и Мара, сосредоточенная и бледная, в сером хирургическом костюме. Арбенина вздрагивает и чуть не роняет кружку, когда женщина достает скальпель и склоняется над неким мужчиной. - Ты совсем ебнулась... - бурчит она себе под нос и плетется обратно на диван. Трудно признать, что эти образы, похожие, крутящиеся вокруг Мары, стали и крови, подозрительных людей, операций не в операционной, появляются уже не впервой. "Снайперша" каждый раз списывает их на алкоголь, наркоту, ревность. В конце концов, Мара ведь хирург. Наверное, это подсознательно желание уличить Артемову в чем-то этаком, в чем-то, что помогло бы вымарать ее перед Светой - та вряд ли бы простила своему "ангелу-хранителю" подобное. И сейчас Диана уверена: это просто отходняк. Падает на спину и закрывает глаза. Она дождется Артемову... и скажет... Есть ли еще шанс все исправить? Вернуть Свету и научиться не бояться за нее до безумия, не бояться ее потерять. Уже ближе к полудню Диана варит новую порцию кофе и поджаривает хлеб к омлету с сыром. Она не слышит, как возвращается Мара, но чувствует ее пристальный взгляд. - Ты что здесь делаешь? – сухо интересуется женщина. Арбенина оборачивается и успевает заметить, как по лицу той мелькает нечто, похожее на разочарование. Видимо, Артемова надеялась, что только слегка очухавшись, "снайперша" свалит обратно в свою Москву. Как бывало и раньше, когда Сурганова умоляла ее найти Арбенину, ушедшую в очередной многодневный алко- и нарко- трип, и Мара, скорее всего, бросала все — ехала, вытаскивала, привозила. А Диана сбегала сразу, как приходила в себя, часто даже не появляясь перед скрипачкой. Сейчас схема ломается. - Я… - она теряется только на мгновение под этим злым, раздраженным взглядом, а потом упрямо выдает: - Тебя жду! Мара вопросительно ведет бровью, медленно проходит, несколько секунд скептически рассматривает высокий стул, словно прикидывая, насколько он остался чистым после гостьи, и, вздохнув, с трудом забирается на него, откидывается спиной на шершавую стену. - Зачем? – вопрос звучит глухо, без особых эмоций. Усталость буквально вытекает из нее и разливается по полу. Женщина снимает очки в изящной металлической полуоправе и откладывает на стол, трет пальцами переносицу с темными следами от носоупоров. - Я… - Диана все еще мнется, а потом, собравшись с духом, заявляет: - Я не хочу того будущего… Что ты говорила... Не хочу без нее. Я... я люблю ее… и не хочу потерять ее… - Люблю ее, но странною любовью. Не победит ее рассудок мой, - перефразировав, мрачно усмехается Мара, а Диана снова теряется от этих слов. В комнате повисает давящая тишина. Арбенина спинным мозгом, без слов понимает — не убедила. - Я… не знаю, как… - она сбивается, громко вздыхает и продолжает: – Я трус и самовлюбленная эгоистичная сука, ты права… Но... я боюсь ее потерять так сильно… Я знаю, что сойду с ума, если ее не станет… Поэтому… - Арбенина замолкает, не в силах договорить, выговорить эту правду: «поэтому я напиваюсь, накидываюсь дурью и сплю с другими бабами». Кажется, что Артемова ее даже не слушает. И Диана, надеясь то ли привлечь внимание, то ли задобрить, то ли добавить убедительности своим словам, наливает кофе и ставит его перед женщиной. Та дергает носом, улавливая терпкий насыщенный аромат, открывает глаза и долго тупо смотрит на кружку. - Я знаю, что она справится без меня… Я без нее – нет, но ты знаешь это и так… - Мара легко выдерживает прожигающий, внимательный взгляд мятно-зеленых глаз, сама отвечает таким же. Вздыхает и тянется к кружке. Должно быть, ее удивляет, что Арбенина вот так вот верит ей безоговорочно, не пытается понять, а просто принимает все сказанное. Но больше удивляет, что Диана все еще здесь. – У меня ведь есть шанс все исправить? Это ведь она попросила тебя найти меня и привезти в Питер? - Да. Она будто чувствует, когда ты ныряешь в такое дерьмо, что еще чуть-чуть — и не выплывешь... - мрачно усмехается женщина, делает большой глоток. - Думаю, еще пара доз — и ты бы откинулась в том сортире, где я тебя нашла. Арбенина вздрагивает: да, эта женщина, сидящая напротив, вряд ли бы расстроилась, если бы она передознулась. Скорее, наоборот. Почему же не оставила Арбенину там, где нашла? А Светка? Оплакивала бы она ее еще? Или уже нет? Мара бы, наверно, смогла огородить Сурганову от правды вначале, а потом быть рядом и поддерживать. Вытащить из депрессии. Если попытаться отпустить съедающую Диану ревность, отношения Мары к Свете не поддавались названию, они не были окрашены сексуальным желанием: только тепло, нежность и какое-то тихое обожание. Будто Артемова хочет сгрести скрипачку в охапку и засунуть к себе за пазуху, тем самым отгородив от всех невзгод. - А шанс... - так же отстраненно и равнодушно продолжает женщина. - Шанс есть всегда. Будущее не высечено в камне. Все зависит от того, готова ли ты воспользоваться этим шансом? - прямой взгляд глаза в глаза. Диана стискивает кулаки и хмурится: странно, она никогда не обращала внимания, что у Мары глаза почти такого же цвета, что и у нее, только сильнее уходят в серый, когда та злится. Она внимательнее вглядывается в женщину, замечает и ее усталость, заторможенность движений и пепельную бледность кожи лица, легкую синеву губ. И почему-то думает, что знает причину. Сложная нелегальная операция на чьей-то даче, огнестрел... Тяжелая крепость привезенных из Штатов сигарет "Лаки страйк" — от Мары отчетливо даже сейчас тянет дымом. Треск березовых поленьев в камине на первом этаже. Мрачный смуглый заросший мужчина рядом с ней на диване в заляпанном кровью халате, он скручивает латексные перчатки каралькой и закидывает в огонь. - Я думала, девяностые закончились... - ворчит женщина, и он хмыкает в ответ. - Да, сейчас бывшие бандиты все сплошь бизнесмены и политики… Но иногда еще прилетает. Гораздо реже, согласись, чем даже лет пять назад? - и она с мрачной гримасой соглашается. Арбенина никогда особо не заморачивалась вопросом, откуда у Мары всегда были деньги. Даже живя одно время с ними в коммуналке, она всегда баловала их... баловала Свету свежими фруктами, орехами и разными деликатесами: мясом, дорогими импортными сырами, морепродуктами. Она никак не могла столько зарабатывать в больнице, даже при платных операциях. Светка, кажется, говорила, что помимо онкодиспансера, Артемова работает в каком-то частном медицинском центре "Демир-агач" под руководством врача азербайджанца. А там, видимо, она не просто консультировала. Привет из лихих девяностых. Если уж Мара захочет избавиться от Дианы совсем, она наверняка найдет, куда девать тело - и найдется кому и подсказать, и прикрыть... Ну и что с того? Эта женщина умеет решать проблемы. Когда надо - кардинально, когда необходимо - деликатно. - Да... Я готова... - твердо произносит Диана. Мара криво усмехается. Она не верит, но "снайперша" не отводит взгляд, лишь упрямо сжимает губы. - Ты поможешь? - спустя несколько мгновений напряженной тишины уточняет Арбенина. И сама чувствует, как тяжело дается эта просьба о помощи. Артемова снова прикрывает глаза и вздыхает. На кухне и во всей квартире стоит тяжелая, плотная тишина. Диана дрожащими руками тянется за кружкой и нервно сжимает ее в ладонях. Ей страшно - кажется, что сейчас вся жизнь зависит от решения этой женщины напротив - бледной и уставшей. - Я подумаю насчет наркологической клиники, - неожиданно тихо произносит Мара, все еще не двигаясь и не открывая глаз. - Твоему директору придется раскидаться с концертами и мероприятиями минимум на месяц... Жить пока будешь у меня, к Свете я тебя сейчас не пущу, не надейся. Скажу, что жива, - кривая ухмылка выползает на губы. - Лечишься. Диана кивает на каждое предложение, не обращая внимания, что Мара не видит. Она готова, она справится. Тем более, она не считает себя зависимой, но если та думает - это необходимо... пусть. - Хорошо, - просто соглашается Арбенина. Снова возникшая тишина между ними больше не давит. И все равно первая неделя превращается в кошмар. Артемова пристраивает ее вовсе не в частную закрытую клинику для богатых и знаменитых клиентов с выхолощенным понимающим персоналом и белыми простынями. Она привозит Диану в какую-то дыру в Ленобласти. Обшарпанное трехэтажное здание, умоляющее о капитальном ремонте последние лет двадцать, спрятанное в лесу, куда ведет одна единственная отсыпанная щебнем дорога. Вокруг железный забор, на въезде мрачный небритый охранник и пара злых овчарок на цепи возле КПП. Арбенина ежится и опасливо косится по сторонам: не хватает колючей проволоки и автоматчиков. Заметив ее нервное состояние, Мара усмехается: - Не курорт, согласна, но здесь работает один врач - сказали, ему можно доверять. Работает на совесть, да и слова "врачебная тайна" для него не пустой звук. К счастью, помещают ее в отдельную палату, правда, больше похожую на камеру СИЗО, пропитанную тяжелым запахом хлорки. Сеточная кровать с продавленным матрасом, сомнительная подушка и тонкое шерстяное одеяло... правда, постельное белье чистое и также отдает стиральным порошком. Мара приземляется на жалобно скрипнувшую тумбочку. Арбенина же зависает у зарешеченного окна, за которым, кажется, сразу же возвышается непроходимый лес. - Я поняла... Ты решила меня тут сгноить? - бурчит она, косясь на женщину, и слышит легкий смешок. А потом неожиданно, резко Артемова поднимается и приближается к Диане вплотную, заставляя ту инстинктивно отступить, упереться спиной в окно - Мара выше почти на голову и вызывает опасение после всего. - Мы можем уехать, я посажу тебя на самолет до Москвы. И все... Это будет точкой. Дальше я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты больше никогда, слышишь, никогда не появлялась в жизни Светы. Поверь мне, я смогу убедить ее, что уход из "Ночных снайперов" и окончательный разрыв с тобой пойдет ей только на пользу. Без тебя она справится, создаст свою группу. И на ее концерты будут ходить - полные залы, от клубов до многотысячников. Очень часто опухоль удаляют вместе с живыми клетками, чтобы наверняка предотвратить дальнейшее распространение. Света это знает очень хорошо, она поймет. Арбенина сглатывает и сжимает кулаки, - Останусь! - упрямо произносит она и вздергивает голову. Какое-то время женщины сверлят друг друга взглядами, а потом Мара кивает. Дни сливаются в единую ленту, в которой Диана, кажется, даже не замечает смену времени суток - все одно. Она никогда не думала, что будет так тяжело, она ведь не была зависимой - так, баловалась иногда... Получается, Арбенина ошибалась. Программа лечения вызывает недоумение - ей капают какие-то препараты, но в основном это почти армейские условия: ранний подъем, зарядка, работа на территории, и не самая легкая, приемы пищи по часам. Отсутствие связи с внешним миром и почти что полное отсутствие хоть какого-то свободного времени. Уединиться невозможно даже в душе, так как он общий. Когда вечером Арбенина доползает до своей койки, она просто падает и отключается. Нет времени думать, не снятся сны, и это, как позже осознает Диана, большой плюс. В короткие промежутки, когда ей и другим, таким же как она, дают передышку, она пишет стихи огрызком выклянченного у медбрата карандаша в мятом блокноте, незаметно подрезанном у поварихи. И в каждом слове - Света... Все страхи и вся любовь сплетаются в рифмах. Она представляет, как вернется - наверное, все-таки не рискнет прочитать эти стихи лично, но показать... Пусть прочитает сама и поймет. Диане хочется надеяться, что она поймет. Ее любимая девочка. Мара приезжает через неделю, привозит фрукты и, к огромному удивлению Арбениной - красивый еженедельник в кожаной обложке. Им выделяют целый час свободного времени - настоящая роскошь в таких условиях. - Это похоже на свиданку в тюрьме, - ворчит снайперша, прижимая к груди подарок, а Мара лишь усмехается. В лесу безветренно, поэтому тепло, но земля вокруг стволов уже основательно прикрыта снегом. Чистые только дорожки, отсыпанные отсевом. Арбенина понимает: они никогда не умели просто разговаривать друг с другом, без ядовитых комментарий и ехидства, без угроз со стороны Артемовой. Поэтому она просто вручает Маре свой замызганный блокнот и закусывает губу в ожидании. После продолжительного молчания женщина наконец произносит с отчетливым удивлением: - Ты действительно ее любишь, - взгляд на мгновение меняется, уходит больше в мятную спокойную зелень и чуть отдает теплотой. Будто раньше, несмотря на все свои знания, она не верила в то, что Диана и правда может искренне любить свою скрипачку. - Люблю... И боюсь... Здесь - у меня нет времени думать, но что будет потом, там... - она кивает головой в сторону ограды. - Придется учиться жить с этим страхом. - Как? Ты же должна знать?.. Как? - Арбенина смотрит с надеждой. - Я разве говорила, что ты справилась? - Мара возвращает блокнот и пожимает плечами. - Просто тогда ты знала, что значит жить без нее, и твой страх потерять ее поблек в сравнении с тем, каким на самом деле оказалось его воплощение в реальности. Ты же знаешь, все познается в сравнении и все меряется категориями. "Боюсь потерять" совсем не то, что действительно "потерять". И как оказалось - ты смогла существовать, зная, что она жива, здорова и даже счастлива, пусть и далеко от тебя и не с тобой, но все равно в пределах досягаемости. Существовать, когда ее не стало, когда тебя полностью отрезали от нее - ты не смогла. Больше они не разговаривают, бесцельно бродят по тропинкам. Лишь когда Мара обещает вернуться через неделю, Арбенина неожиданно вскидывает голову и спрашивает, не надеясь на ответ: - Кто ты? Ее выпускают в общей сложности через три недели. Мара приезжает утром, долго разговаривает с врачом, пока Диана трется возле ее машины, напряженно поглядывая в их сторону. Дорога до Питера проходит в молчании, только из динамиков Эдмунд Шклярский твердит про "Фиолетово-черный". Диана вглядывается в окно, пытаясь осознать, что чувствует - и понимает: сейчас ей еще страшнее. - Зачем я ей? - тихо интересуется она, когда Мара, с трудом найдя парковку во дворе, наконец-то глушит мотор. - Вопрос, который я тоже постоянно себе задаю. Зачем ты ей? - ворчит в ответ женщина, выбираясь на улицу. Диана поджимает губы, забирает рюкзак со своими куцыми пожитками и двигается следом. Возле самой парадной Артемова тормозит и отдает ей ключи. - Дойду до магазина, - поясняет в ответ на вопрос в зеленых глазах. - Хочу жевательного мармелада... - почти неслышно, себе под нос добавляет она. Арбенина хмурится сильнее вслед. Когда заходит в квартиру, то сразу понимает - кто-то есть, а спустя мгновение Сурганова бросается ей на шею. - Динечка! - всхлипывает девушка, тыкаясь носом в плечо. - Динечка! Арбенина автоматом обнимает тонкую талию и крепко прижимает к себе. Закрывает глаза и глубоко дышит, чтобы сдержать подступающие слезы. Тут же окутывает такой родной, присущий только Свете аромат - свежесть летнего дня на берегу Финского, с легким привкусом соли и терпкостью трав. - Заяц... - сдавленно шепчет Диана. - Прости меня, прости меня... прости... - повторяет снова и снова, чувствуя себя заевшей пластинкой. - Прости, любимая... за все... прости... - она прячет лицо в коротком ежике светлых волос. И не понимает: какой дурой надо было быть, чтобы пытаться уйти и забыть, ведь проще вырвать себе сердце. - Прости, любимая! - пытается прижать девушку еще ближе и, услышав тихий болезненный писк, мгновенно ослабляет хватку и отстраняется. - Прости-прости, больно? Где? - накатывает паника, и Диана тут же пытается утянуть подругу в сторону дивана. Но Света мотает головой: - Нет, просто задушишь... - улыбается она, серые глаза блестят слезами и неподдельной радостью. - Прости... - продолжает оправдываться Диана, вглядывается в такое родное, любимое лицо. Рискует и наклоняется за невесомым поцелуем, искренне удивляется тому, что ее не отталкивают. Сурганова лишь льнет ближе. Тогда Арбенина все-таки утягивает ее на диван и усаживает на колени, прижимает к себе еще крепче. Какая она еще худая и легкая, такая хрупкая! - Девочка моя любимая... - шепчет сдавленно в разлохмоченную макушку. Диана знает, что будет тяжело, знает, что придется бороться со всеми своими страхами разом, но ради нее —готова. Ради этого абсолютного ощущения счастья и успокоения, которое окутывает, когда она сжимает Свету в объятиях! В голове всплывают слова Артемовой: "Она станет твоей единственной любовью..." - Я больше не уйду, не брошу тебя... - обещает Арбенина и Свете, и себе. Когда возвращается Мара спустя несколько часов, действительно с парой увесистых пакетов, Диана выходит в коридор навстречу, услышав скрежет открываемого замка. Женщина при виде нее одной хмурится и вопросительно ведет бровью. - Спит, - поясняет Арбенина и тут же накидывается на нее: - Она все еще такая слабая и такая худая! Как я вообще позволяла ей выступать?! Почему ТЫ ей позволяла? Ей нужен покой и забота! Мара хмыкает что-то неопределенное и проходит на кухню. Арбенина плетется следом. Она знает ответ: Сургановой очень сложно что-то запретить, если та решила сделать. У самой "снайперши" это никогда не получалось, а Артемова... Каким-то образом той, видимо, удавалось находить компромисс. Женщина складирует пакеты на пол у холодильника и достает джезву. Спустя несколько мгновений кухня наполняется шоколадно-кофейным ароматом. Диана смотрит, чувствуя, как наступает некое умиротворение: прямая спина, выверенные ровные движения, сосредоточенность. И почти пропускает момент, когда женщина ставит дымящуюся чашку перед ней. Внимательный, жесткий взгляд останавливается на Диане, и та непроизвольно ежится. - Тебе это было важно... - сухо произносит Мара. - А ради тебя она готова на все... Ты должна это понимать и беречь ее. Арбенина сжимает кружку мгновенно онемевшими пальцами. - Я... Я постараюсь... Ей страшно, до безумия страшно. Она знает себя, свой дурной характер и поганый язык и поэтому боится не справиться, боится облажаться снова.