Тридцать

Джулиану нечем было заняться на станции. Он не отправился к Сиско, чтобы решить вопрос с назначением, не осмелился на прогулку по променаду, даже не обращался к консоли. Хотелось бы заснуть, но, к сожалению, снов не было тоже, и не помог душ. Педантично разложив по местам вещи, он не нашёл в собственных действиях смысла. Он даже не мог представить, сколько на самом деле времени у него в запасе. «Зачем он заставил меня вернуться? — обдумывал Джулиан, снова и снова рисуя мысленно образ Гарака. — Или, возможно, просто волнуется за собственное здоровье?.. Или отчего?» Он не видел причин. А если и видел, все они казались до смехотворного неправдоподобными. Что вело его самого, когда Гарак умирал в медотсеке из-за имплантанта Обсидианового ордена? Только ли врачебный долг, которым он так долго себя успокаивал? Только ли дружеские чувства, которых он тогда не признавал за собой? Он кинулся в дикую авантюру, беседовал с Тейном, получил информацию, которую Федерация безуспешно требовала у Кардассии, но почему?.. Джулиан качнул головой и обхватил себя за плечи, сражённый осознанием. «Когда это случилось? Как долго я на самом деле влюблён в него? — спросил он себя. — Отчего не понимал этого прежде?» Словно был слепым и только сейчас прозрел. Но Гарак… Гарак вряд ли чувствует к нему что-то подобное, тогда почему, отчего, зачем?.. Так он возвращал ему долг? Желал поддеть его? Если то, что он ощущает за сжимающим тиски отчаянием, — любовь, отчего же ему так трудно согласиться на одну… На одну ночь?! — Потому что я не хочу, чтобы это было только лишь однажды! — зло сказал он вслух. — Потому что я… не хочу терять его. Потому что не смогу отказаться от него. Потому что дальнейшая жизнь без Гарака теряла для него смысл, и лучше было бы избавиться от тягучих чувств и несвоевременного осознания раз и навсегда, позволив победить естественным процессам. Вычеркнуть себя, воспользовавшись возможностью, которую предоставляло тридцатилетие. *** На этот раз не Гараку выпала необходимость остановиться у дверей в ожидании, пока на вызов ответят. Однако, как и прежде, Джулиан почувствовал, что сейчас его обманут, что никто не ждёт его, не откроет, не пригласит войти. В коридоре никого не было, и он мог бы предаваться печальным мыслям бесконечно долго. Словно против воли он всё-таки позвонил, приготовившись к долгой тишине в ответ, которая сомкнёт холодные пальцы на горле и задушит его отчаянием. — Джулиан, — сказал Гарак, когда — лишь мгновением позже — дверь отъехала в сторону. — Входите. «Не «мой дорогой», не «доктор», а «Джулиан», — отметил про себя Башир. — Не в первый раз он называет меня именно так. Но значит ли это хоть что-то?» Проходя мимо Гарака, он вспомнил собственные сумбурные и печальные ощущения, мучительные размышления, что остались в прошлом, где-то за комой, где-то за лихорадочными поисками… Он получил все ответы и теперь не знал, что ему делать. Прежде, узнавая решение задачи, он испытывал радость, сейчас с каждой секундой боль разрасталась и множилась внутри. Гарак усадил его на диван и налил бокал канара, на столике был сервирован ужин, и Джулиан понял, что не сможет съесть ни кусочка. «Разве всё не идёт так, как ты хотел?» — укорил он себя. Но как вырваться из отчаянного до отвращения чувства, что это лишь новый кошмар, который вот-вот перейдёт к завершающей стадии — когда просыпаешься с тяжело бьющимся сердцем? — Мой дорогой, — Гарак сел рядом, с тревогой вглядываясь в его лицо. — Вы сами на себя не похожи. — Гарак… Элим, — вздохнул Джулиан на это. — Я… — Боль сжала горло, мешая говорить, но наконец он справился с собой. — Наверняка в ваших глазах я выгляжу до странного глупо, но… Прежде я никогда не думал о наших отношениях, мне казалось… я убеждал себя, что мы даже не… не друзья. Потом я осознал, как много вы на самом деле для меня значите, но… разве… — слова терялись, исчезали, ускользали от осмысления. Джулиан закрыл ладонями лицо, провёл с силой, будто сбрасывая с себя невидимые оковы. — Я не хочу, чтобы вы… чтобы это произошло лишь потому, что мы — родственные души. Это… неправильно. Как будто нас толкает друг к другу биологическое проклятье, а не чувства. Это отвратительно. — Вы запутались, мой дорогой, — мягкий голос Гарака заставил его повернуть голову, поднять взгляд. — Запутались, перестали отличать, где ваши чувства, где ваше отчаяние, а где чужие желания и мотивы, — он нежно коснулся его щеки. — Может, вам стоит сделать глоток из бокала и отдаться на волю собственным? — Собственным… — повторил Джулиан, но всё же поднял предложенный бокал. Канар оказался крепким, ярким, точно вспышка. Он жаром прокатился под кожей, и тоска внезапно отступила. Гарак смотрел на него, не мигая. Его зрачок расширился даже больше, чем должен был в таком полумраке. — Так чего же вы хотите, мой дорогой? Джулиан ждал уточнения: «Хотите ли вы жить?» Но его не последовало, и вопрос оттого приобрёл другое значение и звучание. Он стал намного… точнее. Сглотнув, Джулиан отвёл взгляд. Чего он на самом деле хотел?.. Он вспомнил вкус чужих губ, ощущение от поцелуя, чувство, что зарождалось внутри и запускало волну мурашек. Электрическое напряжение на кончиках пальцев. — Вас? — предположил он, тут же смутившись оттого, как это прозвучало, высказанное вслух, вброшенное в полумрак комнаты. — Так, может быть, стоит узнать, насколько это желание исполнимо? — Гарак чуть наклонился вперёд, нарушая — вполне намеренно — и без того до крайности малое личное пространство Джулиана. — Быть может, стоит узнать, чего хочу я? — И чего же? — поддался ему Джулиан, увлечённый не словами, но блеском глаз, движением губ. — Вас, мой дорогой, — отозвался Гарак и хищно улыбнулся. — Наши желания совпадают. Но вы всё ещё чего-то боитесь? — Потерять вашу дружбу? — высказал Джулиан первое, что пришло в голову, а оказалось, то, что действительно его безумно волновало. Потому что вслед за дружбой он утратил бы и всякую надежду. — Разве наши желания как-то ей мешают? — склонил голову Гарак. — Я хочу вас, но не ваше тело, не только лишь ваше тело. Я хочу беседовать с вами, спорить с вами, обедать с вами, — заторопился Джулиан. — Я хочу… чувствовать вас своим, — и это последнее явно вырвалось лишь потому, что невероятно крепкий канар затуманил ему разум. На мгновение глаза Гарака расширились, но после он резко притянул Джулиана к себе, обнял за талию, скользнул ладонью на затылок. Впился в губы. Джулиан не знал, что это был за ответ или что за вопрос, но, послушный предложению, он и сам обнял — ещё нерешительно, несмело. — Люблю вас, — выдохнул он в чужие губы. — В одной-единственной ночи для меня нет никакого смысла. — Какая неслыханная жадность, — усмехнулся в ответ Гарак и прикусил ему кожу на шее. Джулиан услышал в этой усмешке что-то, похожее на согласие. И, ведомый электрическим напряжением, притяжением, что становилось всё сильнее, околдовывающим магнетизмом, он позволил себе забыть обо всех волнениях и страхах. *** …Жизнь на станции шла по-прежнему. Они вновь обедали вместе, и Гарак с усмешкой посматривал на него. Оставив разговор об очередном кардассианском романе, он вдруг отметил: — Всё-таки вы удивительно постоянны в некоторых вещах, — и сделал глоток сока рокассы. — Постоянен? — приподнял бровь Джулиан. — Что вы имеете в виду? Считаете, что я подхожу к каждому кардассианскому произведению однобоко? — Нет, речь не о литературе. У вас был шанс избавиться от этой дурно скроенной формы, но вы предпочли вернуться на свой пост, — Гарак чуть качнул головой. — Не то чтобы я осуждал постоянство, по крайней мере, надеюсь, оно будет касаться не только Звёздного флота, но… Джулиан, мой дорогой, разве вам не хотелось попробовать что-то новое? — Возможно, — Джулиан чуть сощурил глаза. — Но такие вещи не принято обсуждать, обедая в публичном месте. Реплимат был почти что пуст — время ланча подходило к концу, но Гарак всё равно оценил его двусмысленность. Его улыбка из вежливой стала хищной. — Продолжить разговор мы можем вечером. У меня. — Хорошо, — согласился Джулиан и поднялся из-за стола. — Мне нужно идти, к сожалению, долг зовёт. Гарак поймал его за запястье, не позволив взять поднос со стола, притянул к себе, поцеловал — требовательно, но коротко, как будто всего лишь обозначил, что он — Джулиан Башир — теперь безраздельно принадлежит одному конкретному кардассианцу. Они встретились взглядами. — Кстати, — Гарак всё же отпустил его, и Джулиан поднял поднос, намереваясь отойти к репликатору. — Я заказал голокомнату. — Голокомнату? — удивился он. — Да, насколько мне известно, у вас не было возможности насладиться моим подарком. И раз уж так, то отчего бы не погрузиться в него вдвоём? Тем более что ваши предсказания насчёт сварливости оказались преждевременными. — Хм, — Джулиан кивнул. — Возможно, так он понравится мне гораздо больше, и я наконец оценю ту атмосферу, что так нравится вам. Они наконец попрощались, и Джулиан, бросив последний взгляд на невозмутимого кардассианца, подумал, что, возможно, тридцатилетие — всё же не такое проклятье, как представлялось ему с самого начала.