curse in the hands

...где чуя — парень двадцати лет, имеющий проклятые руки, а дадзай на год старше его и в два раза ближе к смерти, чем чуе кажется. холодный портовый ветер шныряет по закоулкам, затянутым, унылым воем поднимаясь из каждой собачьей пасти. он заставляет склоняться чуть ближе к земле, сгорбливаясь, засовывать руки в карманы, оттягивающие куртку. сухая ледяная кожа не очень приятно трется о кожаную ткань длинных перчаток. часть накахаровского косплея на приличное общество пару веков ранее — намордник угрожающей пасти смерти тоже. это как взглянуть. юноша оглядывается, носком обводя неровный, потрескавшийся камень плитки и со злостью резко возвращает ногу на место, выдыхая сквозь приоткрывшиеся зубы небольшое теплое облачко пара, тающее в воздухе. издали заметив расслабленно-вальяжную походку главы исполкома, чуя крепче сжимает кулаки в карманах и фокусирует взгляд на приближающемся черном лохматом кобеле. — тебе налево, чуя. мне — направо, знаешь. по трем точкам ведется обстрел, четыре в зоне захвата, туда не лезть. прикрываешь шестьдесят девятый отряд — если не хочешь повидать дражайшую подружку в черном балахоне, выполняй свою работу. от них остается человек сорок. координируешь этих, выхватываешь пульт управления у главаря и ко мне на базу. чистим и сваливаем. усек? дазай осаму говорит без предисловий, не размениваясь на приветствия или пожелания доброго утра. с одной стороны, их утро ничерта не доброе и начинается на противопоставленных друг другу скрипучих кроватях с железными решетками, с другой — он сволочь. впрочем, чуе категорически хочется спать, и туда, где пальцы хотя бы сгибаются, а не этот ледяной цирк. следовательно, черт с ним. чуя достает из кармана маленькую переносную флягу и отхлебывает горяченный коньяк, отирая янтарную каплю внешней стороной ладони, и молчаливо коротко кивает осаму. *** прыгая сквозь оголенные провода, он не вспоминает молитв. дазай знает каждую — знает по стихам евангелие от луки и марка. знает каждую, словно "отче наш", но даже он не всплывает в кристальном разуме, блестящим в свете огня и снопов искр огнеметного оружия. — прости меня, господи, — шепчет осаму, сосредоточенно отсматривая вражеские дула пистолетов, — ибо я согрешил, родившись. и стреляет очередью в вылезающие тела, чувствуя, как горячая кровь окропляет лицо. *** чуя отдает последние указания шестьдесят девятому, как и велел (просил) дазай. ровно сорок человек. гениальная сволочь. юноша снова смачивает горло алкоголем, совсем немного — так потом встать будет проще. он достает из кармана мобильник, прижимая его щекой к плечу, поправляет сползшие перчатки. — ты что, все? — спрашивает дазай сквозь звон и взрывы на заднем плане. — издеваешься? — не я тебя просил заключать спор, — чуя равнодушно пожимает плечами, за десяток-другой километров чувствуя, как дазай закатывает глаза. — да и черт с ним, закажу через мори, но посуду мыть — твоя прерогатива, — осаму все еще отстреливается, и, честно, чуе должно быть совершенно параллельно, что сейчас с ним происходит. вместо ответа парень кивает сам себе и сбрасывает вызов. дазай уклоняется от последнего удара и устремляет взгляд в небо, слыша глухой стук от падения грузного тела на землю. — ну и за что? — риторически спрашивает он, прежде чем сбросить мори сообщение. «два сета филадельфии, огай». *** — ты заказал суши? — первое, что интересует чую, когда напарник появляется на горизонте. между ними лед и пламя, которые уживаются невероятным тандемом — ледяным ветром лаская руки, глаза, они опаляют пространство чем-то ярким и горячим. осаму вальяжно раскидывается на стуле. — только пока на тебе уборка, — выдыхает он вместе с дымом и пронзительно очерчивает взглядом радужку глаз чуи, перехватывая взор. маленький томик библии лежит рядом с ними, когда накахара хватает галстук двумя пальцами и выцарапывает сухими губами на дазаевском языке ветхое «ненавижу». его завет — последний шанс не умереть. осаму колет чужие мягкие щеки своими волосами, пальцами, сплошь черными от ожогов, растрясая рыжие пряди. через полчаса мори огай сухо поздравляет двух растрепанных подчиненных с удачной миссией. чуя коротко кланяется; дазай подхватывает со стола две черные плоские коробочки и удаляется, на прощание помахав мори кончиками пальцев. субординация? под этим словом они с чуей грызутся у выхода, с ярких озлобленных фразочек переползая в фазу ярких озлобленных поцелуев. формально, осаму выше чуи по должности. столь же формально, чуя выше осаму по статусу. это лишь формальность, да? и у каждого поцелуя есть свое название. *** они вваливаются домой. нет, не целуясь, упасибоже. просто вваливаются — дазай чуть не проезжает носом порог, задумавшись. чуя пихает его, чтобы подвинулся, и скидывает обувь. осаму медленно расшнуровывает кроссовки. может, от скуки. чуя ставит чайник, шлепая по ламинату босыми ногами и расстегивая куртку на ходу. судя по серому небу, изредка пронзаемому расплывчатыми границами мутного оттенка оранжевого, время переползло за восемь точно — вряд ли еще десять, правда; значит, где-то в районе девяти. слышен шум воды — спустя пару минут дазай заползает на кухню, трофейно тащит в руке две коробочки. — сегодня, значит, мы закатим пир, — криво ухмыляется чуя. его ноги в черных носках раскиданы в разные стороны; он лежит, перевернувшись вверх тормашками и смотрит, как дазай с треском вскрывает упаковку и копается в холодильнике. — если чуя-кун соизволит собрать свои мощи и помоет мне, наконец, чертову посуду, — вылезает лохматая голова. накахара глубоко вздыхает и поднимается с дивана, направляясь к раковине. за окном ползет ночь. *** — ты криво ставишь. — а разница? — тебе в миллиметрах посчитать? — будь так добр, раз придираешься. чуя переставляет тарелки самостоятельно, принимая временную капитуляцию с заявкой на реванш. маленькие квадратные конвертики с красной рыбой выглядят крайне аппетитно, украшаемые дазаевским салатом с соусом и глинтвейном. — все еще не пойму, какого черта ты варишь вино, — замечает чуя, падая на диван. — тц, — шипит на него осаму, отслеживая, чтобы глинтвейн не закипел, — это получше будет твоего паршивого коньяка, ради всего святого. чуя несколько оскорбляется за коньяк, но вместе с приносимыми бокалами его окутывает такой аромат, что аж глаза закрываются. — ладно, варишь — и вари, — чуя принимает свой, проводя носом над дымящимся глинтвейном; лицо становится чуть влажным, обданное теплым паром. на небольшом столе при диване их «пир», на столь же небольшом диване — двое юных мафиози. чуя складывает ноги по-турецки, принимаясь за еду. дазай молится, шепчет что-то под нос — и подлючается тоже. *** сытые, они спорят о чем-то, листая новостные каналы; дазай лениво шутит про парочку, где девушка держит за руку своего спутника, как в самой слащавой школьной драме, а после эти двое уничтожают целый враждующий с их народом клан, мол, смотри, накахара-кун, это ж мы. чуя чуть дергается. — а ты держал кого-нибудь за руку вообще? — звучит тихий вопрос спустя пару минут вместе с резко выключающимся телевизором. накахара смотрит на свои кожаные перчатки, сомневаясь в ответе. — когда мне было четыре года, я убил своего отца, обняв его, — спокойно отрезает чуя, — с тех пор — нет. — и не хочется? чуя замирает. что он знает о дазае? сумасшедший верующий самоубийца. и ожоги по всему телу, даже на лице скобы. а кроме?... сам юноша почувствовал на себе свою главную мощь и слабость в те самые четыре года. его способность повела себя как сволочь, обратив отца чуи в пепел, после чего слово "проклятый" приклеилось к нему, выжглось на коже синим пламенем. он не хотел идти по кривой дорожке, так получилось? возможно. тем не менее... — откуда я знаю, — он ловит взгляд дазая. — может быть. рука дазая — одна сплошная чернота сгоревшей кожи — ползет к чуе чуть ближе. он не чувствует волнения, не чувствует бабочек в темноте живота. он хочет чувстовать руку чуи. не более того. — с вашего позволения, госпожа смерть, — осаму подхватывает чужие пальцы, целуя каждый; он держит запятье двумя пальцами, позволяя накахаре касаться своей ладони четырьмя подушечками. он знает, что умрет, если позволит себе быть столь беспечным, чтобы коснуться всех пяти пальцев. он знает, что самая желанная смерть — от рук чуи. и так же знает, что руки чуи — не то, чему он позволит себя убить. потому что впервые умер, когда понял, что влюбился. когда взаимно влюбился в накахару чую.