curse in the hands

...где чуе и дазаю всегда холодно. искры опаляют пространство стылой подворотни; языки ультрамаринового пламени лижут потрескавшиеся кирпичи стен домов. вокруг — пепел и дым, вокруг — давящая пустота. дазай гордо вышагивает вперед по улочке, словно чертов король этого ледяного пожара. на нем потрепанные джинсы с цепочкой и развевающийся черный плащ, сожженный и изорванный. колкие волосы торчат в стороны. осаму чувствует, как кривая улыбка разрезает лицо, когда выставляет вперед руки, фокусируясь на приятном в своей легкой боли жжении в ладонях. искры царапают лицо привычно острыми концами. где-то по углам сжимаются остатки того, что осталось от охранного отряда очередной организации. они застывают уродливыми фигурами, блестящими в лунном свете, бликами ползущем по гладким сколам льда. дазай думает отрешенно о чуе. в целом, ему есть, о чем подумать, но. но чуя все равно всплывает в памяти, непрошенным гостем вальсируя между мыслей с завидной регулярностью, стоит парню использовать способность. в нем что-то есть, что заставляет задуматься. чуя накахара — яркий, но серый человек. не демон и не бог, даже не ангел и не сатана. просто человек, способный убить тебя прикосновением. в этом есть своя схожесть с богом — готов спорить дазай. бог может убить тебя, а может... многое. он серый, как пепел, которым осыпаются их случайные враги; он темный, как ночной кошмар, бледный, как сама смерть; и алый. его волосы переливаются всеми оттенками меди, его руки бьют так, что алая-алая, горячая кровь долго стекает по лицу, восторженно визжа и даря ощущение тепла. коньяк, любимый чуин напиток, даже чертов коньяк обжигающе-горячий — осаму предпочитает глинтвейн, но — но глинтвейн алый. и есть ли большее тепло в жизни, чем делить горячий дымящийся глинтвейн с алым, теплым, горящим чуей?.. это согревает. дазай даже чувствует, как в груди разливается долгожданное тепло — то, чего он неосознанно ищет везде. то, чего он хочет — согреть свои ледяные руки, уставшие мерзнуть от высекаемого снега и холода, согреть свою стылую грудную клетку и голову рядом с чуей. но. осаму скалится, добивая последнего из шайки. за мыслями не замечает, как замораживает улицу — холодный огонь остается налетом льда на стенах и покрывает замерзшей коркой асфальт. через пару часов займется рассвет; парень поддевает со стены кусок льда и, разозлившись, всаживает в стену — острый и крепкий лед пронзает ладонь; кровь согревает кожу. но чую нельзя касаться. нельзя трогать. и нельзя согреться. *** чуя засыпает в заварочный чайник немного каркаде и выжимает лимон, прикрывая крышкой дымящуюся воду. на часах около четырех утра, и скоро вернется дазай с ночной смены дежурства на какой-то очередной улочке порта. огай дает ему делать все, что хочет — позволяет пропускать дни, по ночам выполняя работу рядовых сотрудников. позволяет намораживать глыбы льда на стенах и уходить под утро, выкуривая полпачки сигарет за раз. огай позволяет все, кроме того, что действительно нужно. кроме тепла. кто-то встает с кровати на этаже сверху, и чуя немного выныривает из своих мыслей, обращая внимание на заварившийся чай; идет к дивану, чтобы подцепить привычным движением две кружки и накинуть плед на плечи. носки приятно скользят по ламинату. накахара споласкивает под теплой водой кружки от оставшегося там со вчерашнего вечера какао, заливает дымящийся темно-красный чай и утыкается носом в напиток, чувствуя, как щеки теплеют от пара. ему не спится, и он сам бы хотел знать, почему; солнца еще нет даже предрассветного, но до него недалеко. на улице поздняя осень. хотелось бы, чтобы было теплее. теплее... в голове роются картинки с дазаем — нет, не то чтобы ему не о чем думать; но этот странный парень со скобами — ну, это буквально дазай. его имя имеет особое значение, и чуя даже усмехается про себя, когда понимает, что все характеристики звучат как-то отвлеченно от имени, и что его напарника — какое странное слово — что дазая можно назвать только, ну, дазаем. он странный, но единственный близкий. это странное чувство, зарождающееся на проклятых кончиках пальцев и мурашками ползущее вверх, говорит за него. дазай — тот, кто всегда где-то недалеко. может, странно привыкать к присутствию человека — и не то чтобы тут есть какой-то выбор — но и чую боялись все, кроме. и к хорошему удивительно быстро привыкаешь. чуя знает свое проклятье, и ассоциирует себя с чем-то вроде пепла — неправильный огонь. он подолгу рассматривает свои рыжие волосы и плещет в стакане коньяк, сам из себя представляя странное воплощение смерти. но огонь неправильный, тот, что не может греть — вот, в чем их проблема. дазай ищет тепло и хочет касаться чую, считая, что найдет свое спокойствие и согреется в его руках; но накахара уверен, что знает лучше. уверен, что не может дать дазаю ничего, что его согреет. чуя может убить его, и вот от этого хочется смеяться. окончательно запутавшись, чуя отмирает, когда слышит ключ, поворачивающийся в замке. осаму скидывает плащ в прихожей, разувается и идет сразу к нему. — чуя, — выдыхает дазай, заходящий в их маленький темный уголок кухни. его лицо уставшее, и под глазами залегли синяки — проскальзывает мысль, хотя его сожженная кожа не позволила бы увидеть. чуя держит четырьмя пальцами кружку с теплым чаем, одетый в пижаму и с накинутым пледом на плечах. что он может дать? дазай шагает ближе и резко обхватывает чую, кладет подбородок на плечо, обнимая. его руки путаются в пледе, но парень все равно чувствует слишком яркое тепло, исходящее от льда. чуя немного неловко, но чувственно обнимает его в ответ, искренне стараясь не задеть осаму полной ладонью. — мне холодно, чуя, — шепчет дазай. — я знаю, — отвечает он, поглаживая волосы обратной стороной ладони, — мне тоже. но мы вместе. помни об этом. осаму сжимает его чуть крепче и отходит, чтобы налить чаю; они перебираются на диван и переплетают ноги, прислонясь плечом к плечу, и засыпают под первые лучи рассвета. *** тому, что тут умерло, в рай не влезть; но, допустим, если держать это в каждой песне, то пусть сердце вместит в себе мир весь и мы вместе – ад пуст, и все бесы здесь