Чистые души

– Вандервайс, ну я же просил тебя быть аккуратней. Тоусен сокрушенно качает головой и направляется к виновато мычащему Вандервайсу и распростертой на песке Орихимэ, на чьих губах вырисовывается робкая улыбка провинившегося ребенка, словно это она, а не взбалмошный Арранкар, стала инициатором столкновения. Судя по тому, как инстинктивно она тянется к лодыжке, в этот раз дело не ограничилось простым ушибом. – Больно? – требующий быстрого и честного ответа тон никак не вяжется с той удивительной мягкостью, с которой он ощупывает пострадавшую область. – Немножко. – Орихимэ кривится, но с ее разгоряченного лица не сходит трогательная улыбка. – Ничего страшного, господин Тоусен, видно, просто подвернула ногу. – Идти сможешь? Видимо, сегодняшняя прогулка закончится значительно быстрее предыдущих. А жаль. Ведь в какой-то момент Тоусен готов был признать, что действительно залюбовался тем, как девчонка уворачивается от шутливых наскоков Арранкара и иногда звонко хохочет, когда Марджера совсем уж неуклюже шлепается в песок. Несмотря на нарочитое ребячество и очевидную бессмысленность их действий, Генерал армии Арранкаров внезапно поймал себя на мысли, что наблюдение за их шутливой возней ненадолго возвращает то, что он считал утраченным безвозвратно: умиротворение. И, сколько бы он ни ломал голову над этим дразнящим его пытливый ум парадоксом, факт оставался фактом: после часовой прогулки по пустыне в компании пленницы и слабоумного Арранкара он чувствовал себя куда более безмятежным и отдохнувшим, чем после затяжной ежевечерней медитации. Девчонка предпринимает попытку подняться, но ему сразу становится ясно, что на ногах она держится довольно нетвердо. А она в свою очередь знает, что его чувствительность, несмотря на отсутствие зрения, многократно превышает человеческую, потому даже не пытается ввести его в заблуждение неубедительной ложью. – Не думаю. – Орихимэ кажется смущенной до предела и, внезапно, словно устыдившись чего-то, быстро тараторит. – Со мной такое часто случается, я вообще неуклюжая по своей природе, потому привыкла к подобным мелочам. Но ничего, вот увидите, уже завтра я буду на ногах, смогу играть в догонялки с Вандервайсом, как и раньше. Несмотря на ее обнадеживающие заверения, Тоусен чувствует, что ее застенчивость достигает своего апогея. И он догадывается, почему. Отсюда до ее покоев примерно двадцать минут пути. О том, чтобы добраться до них самостоятельно не может быть и речи. Остается лишь один выход, от одной мысли о котором Орихимэ из раскрасневшейся становится совершенно пунцовой. Тоусен аккуратно, не в пример Вандервайсу, но решительно подхватывает ее на руки, отчего девчонка испускает полу-возмущенный полу-отчаянный писк и старается как можно быстрее увеличить дистанцию между оказавшимся непозволительно близко лицом своего излишне заботливого надсмотрщика и своим испуганным личиком. – Господин Тоусен, – и Тоусен терпеливо внимает этому испуганному лепету, – как Вы можете? Я же такая тяжелая... Ей стоило больших усилий не закрыть лицо руками в этом приступе кажущейся ему чрезмерной робости. – Что? Он переспрашивает, будучи несколько сбитым с толку, и выжидающе смотрит на нее, безжалостно давая понять, что не собирается ни двигаться с места, ни отпускать ее до тех пор, пока она не объяснит ему смысл последней сказанной фразы. – Ну... – Его пытливый взгляд оказывает на нее благоприятное воздействие. – Я подумала, что Вам, наверное, будет тяжело меня нести... В голове у Тоусена кое-что начинает проясняться. Кажется, Хисаги когда-то говорил ему о чем-то подобном: некоторые особо стеснительные девушки бояться быть взятыми на руки, так как в тайне стыдятся своего веса, а потому опасаются, что их недостаток станет известен и тому, кто попытается оторвать их от земли в порыве страсти. Впрочем, он не может не признать, что ее беспокойство частично обосновано: он необычайно строен, выше ее на каких-то жалких десять сантиметров, да и силачом его, в отличие от того же Комамуры, назвать попросту язык не повернется. Справедливо предположить, что ее транспортировка может доставить ему затруднения. Тоусену невольно думается, что, окажись на его месте любвеобильный Шунсуй Кьераку, он бы со свойственной многим аристократам – и совершенно не присущей ему – деликатной решительностью воспользовался ситуацией и одарил бы напрасно переживающую девушку десятком изысканных комплиментов. И, несмотря на то, что согласиться с Шинигами – тем более действующим капитаном, принадлежащим к аристократическому сословию, – для Тоусена равноценно страшному оскорблению, он не может не признать, что в данной ситуации слова успокоения были бы вполне уместны. – Мне приходилось поднимать вещи и потяжелее, – слишком небрежно бросает он, но, заметив, как вытянулось лицо пленницы, считает нужным добавить, – и потом, твои опасения напрасны: ты совсем не такая уж тяжелая. Вандервайс! Прежде чем она вновь удивит его какими-то доселе неизвестными ему причудами или – что намного более вероятно – смутится из-за очередной не к месту сказанной фразы, Тоусен срывается с места и исчезает в Шупно, про себя отметив, что виновник этого фарса радостно устремляется за ним следом. Расстояние до ее покоев достаточно велико, потому добраться до них в один скачок не представляется возможным. После двух или трех использований Шунпо, Тоусен про себя отмечает, что девчонка, по всей видимости, стараясь облегчить ему задачу, собирается в комочек и сильней прижимается к его груди. Ведь, хоть ее и не назовешь рослой, даже она в сравнении с ним кажется довольно высокой, потому и пытается стать компактней, знает ведь, что использование Шунпо значительно усложняется, когда у тебя на руках ноша практически с тебя самого размером. И почему-то это вполне закономерное проявление заботы будоражит его сердце куда больше самых отвратительных скабрезностей Ичимару. Девчонка, видимо, каким-то образом ощущает перемены в его состоянии и остаток пути пристально всматривается в непроницаемое лицо своего надзирателя, такого чуждого и загадочного, в котором временами угадываются на удивление знакомые ей проблески. Тоусену стоит нечеловеческих усилий не смотреть на нее в ответ. Внезапно его сознание задается вопросом, от которого Генерал армии Арранкаров невольно спотыкается и чуть было не летит вверх тормашками вместе со своей ласково светящейся ношей, наполняющей его мятежную душу давно забытым покоем. Его обеспокоенный разум думает о том, как бы повела себя та, другая, которая тоже наполняла его сердце радостью и умиротворенностью, если бы он тогда набрался смелости и излил ей свои чувства до того, как их разлучили навеки. Посчитала бы она себя тяжелой? Прижималась бы к его груди? Ему никогда не суждено этого узнать. Но от одной мысли, что в этот самый момент в его объятия – и использование этого слова даже в мыслях заставляет его вздрогнуть – заключен такой же неиссякаемый источник чистосердечия и искренности, хоть и светящийся несколько иначе, Тоусену хочется, чтобы их случайное путешествие продолжалось до тех пор, пока девчонка вновь не сможет ходить самостоятельно. – В чем же дело? Орихимэ поеживается лежа на холодном операционном столе. Посчитав в последний момент, что подобного рода травма может доставить немалый дискомфорт даже в ограниченном пространстве, Тоусен доставил ее в эксцентричного вида лабораторию, совмещающую в себе наиболее узнаваемые характеристики кабинета Ишшина Куросаки, музея естествознания и, как это ни странно, театра эпохи Возрождения. Впрочем, объясняется это тем, что за главного в данном заведении не менее эксцентричный субъект. Розоволосый Арранкар повторно осматривает ногу Орихимэ на глаз и с помощью увеличительных стекол, делает какие-то записи в пугающего вида блокноте, прикрепляет к поврежденной области какие-то провода и неожиданно плаксиво заявляет: – Все! Пропала нога! Не в моих скромных силах ее спасти, хоть я и сделал все, что от меня зависело! Придется ампутировать! Орихимэ бледнеет, Тоусен хмурится, а Арранкар поспешно поднимает руки в успокаивающем жесте. – Не волнуйтесь, Генерал, девчонка всего лишь неудачно подвернула ногу, если воспользуетесь моей мазью, то послезавтра от дискомфорта не останется и следа. Только, прошу Вас, до того момента удержите ее от ненужных перемещений. Он небрежно вручает Орихимэ колбочку с какой-то фиолетовой жидкостью. – Однако впредь я бы попросил Вас не беспокоить меня по таким пустякам. У меня, между прочим, на попечении десять пострадавших Арранкаров, некоторые весьма в плачевном состоянии. И я был бы крайне признателен Вам, если бы в следующий раз Вы самостоятельно позаботились о столь незначительной травме. – Я не обладаю навыками в исцелении, и тебе это известно. – невозмутимый тон урезонивает взбунтовавшегося было Арранкара. – К тому же, Владыка четко постановил, чтобы наша гостья ни в чем не нуждалась и ни в чем не знала отказа на протяжении всего ее пребывания в Лас Ночес, следовательно, оказать ей помощь в час нужды было твоим долгом, Заэльапорро. Обладатель вычурного имени нарочито небрежно пожимает плечами, давая понять, что препирательство из-за таких мелочей явно ниже его достоинства и, хмыкнув, изчезает в недрах лаборатории, оставляя посетителей одних. Тоусен вздыхает, пробормотав что-то про завышенное самомнение некоторых Эспадас, подхватывает на руки теперь уже не предпринимающую попыток его остановить Орихимэ и исчезает в Шупно. Они расстаются спустя полчаса, после того как смущенный Тоусен наносит проклятую мазь Октавы на лодыжку не менее смущенной Орихимэ. Однако Тоусен всегда отличался тягой к перфекционизму, а оставить девчонку наедине с травмированной ногой после всего случившегося было слишком для него, испытывающего в ее отношении несомненное расположение. Перед уходом она неизменно окликает его: – Господин Тоусен. Теперь уже он не спешит уйти. Наоборот, он, со свойственным ему чувством справедливости, вынужден признать, что ему хотелось бы подольше задержаться в ее покоях. – Спасибо Вам. Извините, что доставила Вам столько хлопот. Генерал армии Арранкаров лишь качает головой, давая понять, что ее благодарность несколько неуместна, и, бросив на прощание поразившее их обоих «выздоравливай» покидает ее темницу, преисполненный уверенности в том, что из всех встреченных им за многовековую жизнь существ, эта девочка как никто другой достойна особого места в новом мире, чье воцарение неумолимо приближается в каждым днем.