Чистые души

Тоусену не спится. Вместо опостылевшей медитации он рассуждает о том, позволит ли милостивый Владыка Иноуэ Орихимэ стать частью его несущего искупление мира. Орихимэ тоже не спится. Она прокручивает в голове события уходящего дня и задается вопросом, почему Тоусен Канаме, человек, насильственно притупляющий в себе жизнерадостность и человеколюбие, решил стать Генералом мятежников. Тоусен не без отчаяния размышляет о том, что доселе ему так и не удалось сохранить ни одну из тех чистых душ, что имели неосторожность к нему потянуться. Та, другая, была зверски убита даже не начав бороться за правое дело. Оказавшийся в числе чистых Вандервайс был создан ради одной-единственной цели и, вероятно, погибнет в ходе противостояния с Ямамото. Саджин Комамура, являющийся по несчастью частью ненавистного ему старого мира, лживого и порочного, обречен кануть в небыль вместе с Шинигами и стоящей за ними аристократией. Единственное слабое утешение заключается в том, что предрешенная участь самого Тоусена не даст ему окончательно лишиться рассудка от горя и не оставит времени на оплакивание усопших, вплоть до самой кончины объятых, в отличие от него, развращенного из-за одержимости возмездием, ореолом непорочной чистоты. Орихимэ напряженно закусывает губу. Общество Душ, по понятным причинам, было склонно демонизировать предателей. Возможно, в случае с Айзеном, новоявленным Богом, чьи туманные амбиции ужасали ее куда больше самых свирепых Арранкаров, они были правы, вполне вероятно, что Гин Ичимару, одним своим видом вселявший в Рукию леденящий душу страх, присоединился к нему из-за желания повергнуть существующий мир в пучину хаоса. Но почему Канаме Тоусен? Что объединяло этого высокодисциплинированного и стремящегося к порядку человека, идеально соответствующего своей должности, с двумя беспринципными интриганами? Тоусен сокрушенно роняет голову на руки. Появление девчонки в Лас Ночес принесло в его давно распланированную жизнь новую дилемму. Предположим, Владыка согласится – видимых причин для его отказа Тоусен попросту не нашел – превратить свой мир в пристанище для Иноуэ Орихимэ. Но придется ли данное пристанище по душе потерявшей все девочке? Невозможно было отрицать того, что большая часть ее жизненных радостей так или иначе связана со старым миром, обреченным вот-вот кануть в Лету: ее друзья, которые наверняка ворвутся в логово врага ради ее спасения, обречены на поражение; Рукия Кучики и прочие Шинигами, с которыми ее связывают, несомненно, товарищеские отношения, будут стерты с лица земли. Ей не с кем будет поделиться обрушившимся на нее горем, не к кому будет воззвать в час величайшей нужды. Она будет обречена отрешенно блуждать по новому миру, который в итоге станет ей так же ненавистен, как ему – старый. И как же горько, невыносимо горько становится от одной лишь мысли, что и в нововозведенном мире Владыки обречен появится свой Канаме Тоусен. Чем больше Орихимэ размышляет о причинах, толкнувших его на предательство, тем безнадежней запутывается в клубке необоснованных предположений. Почему тот, чье стремление к миру и справедливости было известно каждому Шинигами, тот, на которого с уважением смотрели соратники, тот, чье имя вызывало восхищение в сердцах подчиненных, решил оборвать все связи с прошлым и безжалостно перечеркнуть все свои достижения ради безропотного служения беспощадному манипулятору? Чем больше Орихимэ сопоставляет немногие известные ей факты, тем сильней убеляется я том, что Канаме Тоусен примкнул к восстанию не ради могущества или бесконтрольной жажды власти. И от мысли о существовании первопричины, тайной и, вероятно, леденящей душу, в чьей власти было толкнуть этого некогда жизнерадостного человека, чьих добродетелей хватило бы на десятерых, на извилистый и заведомо безысходный путь мятежника, Орихимэ почему-то пробирает дрожь. Она явно чего-то не знает. Тоусен ловит себя на мысли, что уже час мечется по своей погруженной в кромешный мрак каморке, слово угодившая в западню крыса. Он уже и не помнит, когда в последний раз был так взволнован. Нет никаких сомнений в том, что нравственное очищение мира духов, обещанный Владыкой катарсис не принесет Иноуэ Орихимэ ни счастья, ни долгожданного покоя. В его мечтаниях новый мир подобен безоблачному небу, но не это ли самое небо, лишенное не только горести сумерек, но и радости рассвета, она называла «безжизненным», вызывающим отторжение и нестерпимую тоску по тучам, которые она любит ничуть не меньше, чем он когда-то. Тоусен в изнеможении падает на кровать, преисполненный уверенности в том, что скорее будет умолять Владыку о том, чтобы он навсегда запер Иноуэ Орихимэ в Уэко Мундо, чем легкомысленно позволит ей воочию увидеть новый мир, чуждый и безжизненный, словно навсегда лишившиеся облаков небо, который она неизменно возжелает омрачить. Орихимэ судорожно пытается вспомнить о том, что она когда-либо слышала о Канаме Тоусене. На ум приходят случайно оброненные Саджином Комамурой слова о том, что больше всего на свете Канаме Тоусен любил некую девушку, чья гибель наложила тяжкий отпечаток на его мировоззрение и в дальнейшем сильно повлияла на формирование его нравственных устоев. Глубоко убежденный в том, что предательство Тоусена является результатом превратного толкования ее, бесспорно, светлых и непорочных суждений, Саджин Комамура, к своему великому огорчению, которое спустя несколько месяцев пришлось разделить и Орихимэ, не имел ни малейшего представления о бедствии, положившим конец дружбе, которая, со временем, могла бы перерасти в нечто большее... Орихимэ напряженно закусывает губу. Она знает еще меньше Комамуры Саджина, на протяжении долгих лет считавшего себя лучшим другом Канаме Тоусена. Но что-то настойчиво подсказывает ей, что печальная судьба безымянной девушки, которую Канаме Тоусен любил больше жизни еще в те незапамятные времена, когда закрывшие небо облака не вызывали у него отвращения, является ключом к разгадке его стремлений. После полутора часов треволнений Тоусен проваливается в беспокойный сон, твердо намеренный при первой же возможности совместно с Владыкой решить судьбу Иноуэ Орихимэ. Орихимэ, сама того не ведая, засыпает несколько минут спустя. Ей, в отличие от Генерала армии Арранкаров, нет нужды торопиться на внеочередное собрание. И ей, в отличие от него, снится сон, заставляющий ее лихорадочно метаться по постели. И в этом чудовищном сне за ней неустанно следует леденящий душу зеленоволосый человек в роскошных одеждах, настойчиво пытающийся вручить ей голову Канаме Тоусена. Они встречаются через день. Тоусен, которого уже весь Лас Ночес за глаза мстительно именует не иначе как «Генералом чистого батальона», заходит осведомиться, как обстоит дело с ее лодыжкой, хотя в этом – и Тоусен даже не пытается себе лгать – нет никакой видимой необходимости. Но он не может преодолеть искушение вновь хотя бы на секунду ощутить на себе излучаемую ей теплоту. Орихимэ рассыпается в благодарностях, стараясь ничем не выдать своей озабоченности, но это не укрывается от его пытливой натуры, и Орихимэ невольно поражается их взаимной способности моментально улавливать малейшие перемены в поведении друг друга. Невольно вспоминаются слова Тоусена о неизменно тянущихся друг к другу душах, на уровне инстинктов ощущающих роднящую их чистоту, и от осознания того, что в мыслях Генерала армии Арранкаров отыскалось для нее место, у Орихимэ внезапно перехватывает дыхание. – Ты чем-то взволнована. – Он явственно ощущает исходящее от нее возбуждение и решает прийти ей на помощь, несмотря на то, что сам взбудоражен ничуть не меньше. – Я... – Орихимэ конвульсивно пытается собраться с предательски ускользающими мыслями, но никак не может взять в толк, как подступиться к волнующему ее вопросу. – Я все думала о Ваших словах, о том, почему Вы разлюбили облака. Тоусен хранит бесстрастное молчание, чувствуя, как земля медленно, но неумолимо уходит у него из-под ног. – И мне, почему-то, подумалось, что Вы, наверное, когда-то были похожи на меня сейчас. Я не хочу сказать, что Вы могли быть таким же простодушным и радоваться сущим мелочам, – поспешно добавляет она и, кажется, теряется еще больше, – мне вообще довольно сложно представить Вас смеющимся и даже улыбающимся, но... По совершенно мне не ясной причине, я... Я хочу сказать, что мы с Вами как будто в чем-то похожи даже сейчас... И это может означать, что в то время, когда Вы любили облака, мы были похожи еще больше... Потому мне не совсем понятно, почему Вы как будто бы ненавидите облака сейчас, хотя любили их раньше... Я думаю о том, что могло произойти с Вами, и может ли нечто подобное случиться со мной... Вот поэтому я и хочу спросить Вас... Орихимэ чувствует, что не может больше петлять. В скромный перечень ее умений не входит безупречная демагогия, позволяющая деликатно подводить малознакомого собеседника к малоприятной ему, но интересующей ее теме. Иноуэ паникует, чувствуя, что и так потратила слишком много времени на пустую болтовню – о, если бы она только знала, как ее «пустая болтовня» берет за душу кажущегося непроницаемым Генерала армии Арранкаров! – потому в спешке, а потому необдуманно, из всех приходящих ей на ум в данный момент вариантов выбирает самый нелепый: – Какую погоду Вы сейчас любите... Окажись на месте Тоусена человек, обладающий меньшим самообладанием, Орихимэ судили бы за непредумышленное убийство Генерала армии Арранкаров. Потому как ее вопрос мог бы рассмешить до смерти практически любого. Но Тоусен даже не улыбается – его кажущееся бездушным лицо мастерски скрывает ту сногсшибательную гамму эмоций, лихорадочно переплетающихся в его душе. К тому же несчастная девчонка, раздосадованная поспешностью и нескладностью своей тирады, кажется, вот-вот расплачется. – Мне нравится звездное небо. – он опускается на высокий стул с резной спинкой, надеясь, что она не заметит, что у него слегка дрожат руки. – Ясное звездное небо. Его ответ для нее сродни грому средь бела дня. – Когда-то мне тоже нравились облака. Я, как и ты, считал их украшением, без которого незатуманенное небо не вызывало бы привычной радости. Но она считала иначе... – Она говорила о том, что небо олицетворяет наш мир, усыпающие его звезды являются проблесками добра, в то время как тучи, намеревавшиеся закрыть их, являются злом, которым, как нам тогда казалось, были Пустые. Тогда мне не хватило духу поделиться с ней своим видением ситуации, ведь ее рассуждения казались мне куда глубже и совершенней моих собственных. К тому же она мечтала стать той, кто навсегда расчистит небо от облаков, облаков, которые я почему-то любил... Он поникает, сокрушенно опустив плечи, из грозного и неумолимого Генерала армии Арранкаров превращаясь в замордованного до душевной неузнаваемости человека, мечтающего лишь о том, чтобы его поскорее лишили возложенной на него непосильной ноши. – Что с ней стало? Орихимэ с трудом узнает свой голос. – Ее безжалостно убили. У него нет сил сопротивляться ее ласковому напору. Слишком долго держал он в себе то, что следовало бы во всеуслышание озвучить в обвинительном приговоре всем Шинигами, слишком сильна в нем горечь утраты, за которую никто не понес ответственности, словно речь шла не о чистейшей из существовавших когда-либо душ, а о бешеном звере. – Никто из когда-либо живущих не обладал столь сильным стремлением к миру, никто не мог похвастаться столь обостренным чувством справедливости. Она решила отстаивать свои убеждения, став Шинигами, но и шанса начать ей не дали... – Может, ей чего-то не хватало? – Орихимэ благодарит провидение за то, что ей не придется отвечать на этот вопрос, от которого кровь стынет у нее в жилах, – он уже нашел на него неутешительный ответ. – Неужели для достижения мира не достаточно силы воли? Раз так, то я решил, что мне нужна сила, сила, чтобы мир навязать. И если желания справедливости не достаточно, тогда я сам стану справедливостью, и тогда – он стискивает зубы до страшного скрипа, – я разгоню все зло в этом мире, как ветер разгоняет тучи на небе. Я клянусь... Во имя справедливости. На несколько минут в помещении воцаряется звенящая тишина. На лбу у Тоусена выступила испарина, словно эти несколько минут он противостоял всем действующим капитанам Общества Душ одновременно. Ссутуленный, с кривящимся ртом и подрагивающими руками, он напоминает Орихимэ изъеденную изнутри оболочку, тень человека, недолговечный мираж, иллюзию, обреченную бесследно развеяться. И от взгляда на это подобие живого существа, которого вот-вот лишат даже этого, несомненно, жалкого существования, в памяти Орихимэ всплывают страшные картины о корчащихся в огненной агонии новобранцах Двенадцатого Отряда, а в темном углу комнаты ей постоянно мерещится ухмыляющийся зеленоволосый человек, в сравнении с которым самые жестокие Эспадас кажутся лишь излишне бурно привлекающими внимание сверстников подростками. К Тоусену первому возвращаются задатки самообладания. Он решительно поднимается и пошатываясь, словно в бреду, бредет к двери. Орихимэ хочет его остановить, она чувствует, что он что-то утаил от нее, нечто необычайно важное, нечто, что наверняка могло бы послужить окончательной разгадкой головоломки под кодовым названием «Канаме Тоусен». Иноуэ срывается с места, в нерешительности замирает, снова бросается вперед и успевает взять его, безнадежно ускользающего, за руку. – А что будет с Вами? Он смотрит на нее утомленно и непонимающе, но вопрос был задан таким умоляющим тоном, что безжалостно проигнорировать и забыть – выше его скромных сил. – После того, как Вы разгоните зло, словно тучи, что будет с Вами? – Для меня не будет никакого после. Тоусен понимает, что бежит, трусливо бежит от ее солнечного сочувствия, проникающего в его измученную душу с такой нежностью, что в ней невольно начинает зарождаться нечто, отдаленно напоминающее надежду. Надежду, о которой он смиренно пришел ее просить, но которой неожиданно стало слишком много для его одержимости. Генерал армии Арранкаров неуловимо высвобождает запястье из ее хрупкой хватки и растворяется в лабиринте коридоров. Орихимэ долго смотрит ему в след, впервые огорченная нависшими над ней тучами.