Чистые души

– Расскажите мне о нем. Орихимэ греет изящные руки о вычурную чашку с поистине великолепным чаем и с некоторой долей беспокойства взирает на вальяжно расположившегося напротив Владыку. Несмотря на то, что он ни разу не выказывал стремления причинить ей вред и, более того, всячески оберегал ее от своих свирепых подчиненных, Орихимэ все равно немного побаивается величественного повелителя. В особенности, когда он улыбается одной из своих властных улыбок, оставшись с ней наедине, а в последнее время он довольно часто вызывает ее к себе. Чайная чашка и всевозможные сладости являются неизменными атрибутами этих встреч, чья цель остается для Иноуэ Орихимэ тайной, сокрытой беспросветным мраком. Во время этих «посиделок», как про себя их называет пленница, Владыка в свойственной ему умиротворяющей манере просвещает Орихимэ насчет действующих в Лас Ночес порядков, рассказывает о нравах здешних обитателей, о трудностях, которые пришлось ему преодолеть при создании печально известной Эспады. Иногда он сам расспрашивает свою невольную гостью о сущих мелочах. Владыка в равной степени деликатно осведомляется об отношениях Иноуэ с друзьями, о чувствах, которые она испытывает в отношении Общества Душ, а однажды он безмерно удивил ее, спросив, насколько хорошо она учится. Но заключительным и, бесспорно, наиболее щедрым проявлением заботы со стороны Владыки оказалось его обещание ответить на все интересующие Орихимэ вопросы, разумеется, если таковые возникнут во время ее нахождения под сводами Лас Ночес. И сейчас, когда повелитель Арранкарров закончил, вне всякого сомнения, увлекательный сказ о том, как он, совершенно случайно, набрел во время бесконечных странствий на Койота Старрка, занимающего ныне титул Примеры, Орихимэ наконе-то решается спросить Айзена об одном из наиболее важных его соратников. – О ком же? Если Владыка и знал, кого она имеет в виду, то мастерски не подал виду. – О господине Тоусене. На несколько секунд воцаряется довольно неуютное молчание. – Что же, – во все том же умиротворяющем голосе Владыки появляются незнакомые ей нотки, – мне действительно есть, что рассказать о Канаме Тоусене. Но почему бы тебе не спросить об этом его самого? Мне казалось, что вы довольно неплохо поладили. Или я ошибаюсь? – Нет, что Вы, – поспешно, даже слишком поспешно заверяет его Орихимэ, – просто... Господин Тоусен, как мне кажется, вовсе не стремится от этом говорить, а я попросту не знаю, как к нему подступиться. – Я так и думал. – Владыка сокрушенно улыбается. – Как я уже говорил, Иноуэ, я могу рассказать тебе кое-что о Канаме Тоусене. Но прежде мне хотелось бы узнать, готова ли ты услышать то, что Канаме Тоусен не желал бы, чтобы ты слышала? На лице Орихимэ читается, что этим вопросом ее застали врасплох. Однако она колеблется недолго. Несмотря на то, что ей действительно хотелось бы побольше разузнать об этом человеке, который когда-то, как и она сейчас, умел быть беззаботным и мечтательным, радовался жизни и любил ныне ему ненавистные тучи, ей тошно от мысли, что она тайком узнает о его таинственной судьбе из уст постороннего человека. – Я... Я лучше постараюсь разузнать об этом у него самого, Лорд Айзен. Владыка прищуривает глаза в знак одобрения, как будто заданный им вопрос был своеобразной проверкой на честность, которую Орихимэ прошла, не запятнав своей безупречной репутации добропорядочной девушки. – Я рад это слышать, ведь, заставь ты меня сдержать данное тебе обещание, я бы чувствовал вину перед Канаме, с которым нас связывают долгие годы плодотворного сотрудничества. Уверен, рано или поздно ты добьешься успеха. В конце концов, у вас впереди много времени. Орихимэ согласно кивает и, поблагодарив Владыку за чай, собирается было покинуть помещение, дабы в компании беспристрастного Куарто вернуться в свои покои, однако размеренный голос заставляет ее замереть у самой двери. – Однако, прежде чем ты вернешься к своим попыткам, позволь предупредить тебя: судьба Канаме Тоусена является одной из наиболее темных страниц в истории Общества Душ, и, если и существует в мире привилегия презирать Шинигами, то Канаме Тоусен всецело ее заслужил. Владыка поднимается из-за жемчужно-белого стола и, попрощавшись, плавно, словно пушинка, скользит к противоположному выходу из помещения, оставив Орихимэ наедине с вычурными чашками и дурным предчувствием. – Что с ней стало? Они с Тоусеном сидят на вершине купола Лас Ночес, окруженные со всех сторон неистощимой ночью, ясной, но совершенно беззвездной. Их разлука длилась два дня. На третий день Тоусен не выдержал и, спешно покончив с немногочисленными заботами, ринулся в покои пленницы. Распахнув массивную дверь с несвойственной ему бесцеремонностью, Генерал армии Арранкаров застыл на месте, словно громом пораженный. Его внезапное вторжение не вызвало у девчонки недоумения или отторжения, напротив, Тоусен, в полной мере осознающий необоснованность своих суждений, готов был поклясться чем угодно, что увидев его она испытала облегчение. Одурманенный ее радостным лепетом, Тоусен лишь минутой позже обнаружил, что внезапное облегчение, вызванное его долгожданным визитом, развеялось, уступив место тревоге, жажде знания и желанию побороть недосказанность. Он знал о том, что она не остановится на достигнутом, знал, что она пожелает докопаться до ныне терзающей их обоих истины, как и явственно осознавал, что ему следовало бы навсегда позабыть дорогу к покоям. Но при одной лишь мысли о том, что он отказывает себе в наслаждении вновь ощутить на себе прелесть ее непорочного сияния, Тоусен чувствовал себя как в тот дьявольский день, раскаленным клеймом выжженный в его памяти, день, когда ему с презрительной бесцеремонностью доложили о гибели той, что излучала тот же непорочный свет, хоть и чуточку иным образом. И от беспросветного страха собственноручно лишить себя последней толики незаслуженной им теплоты от так на нее – и, как это ни чудовищно, на него самого – похожей девчонки, Тоусен готов был прервать свою жизнь раньше положенного срока, лишь бы только до последнего не разлучаться с этим благодатным светом. Она попросила его о разговоре и предложила провести его на куполе, в объятиях незатуманенной, но совершенно беззвездной ночи. Несколько минут они сидели молча. Девчонка трогательно жалась к нему от царящего в бескрайней пустыне холода, не решаясь подступиться к намеченной цели, до которой теперь оставалось лишь рукой подать, а он терпеливо ждал, когда же она наберется мужества. – Что с ней стало? – Ее убили. – Пустые? – ее догадка заставляет Тоусена мысленно осклабиться, горько и недобро. Несомненно, она наивно посчитала, будто бы именно многострадальные Пустые несут ответственность за совершенное преступление. – Но тогда... Орихимэ собирается сказать что-то еще. Что ее смерть от рук тех, кого она справедливо считала тьмой, желающей омрачить безоблачную жизнь беззащитных, тьмой, которую сам Тоусен, вопреки ее бесценным убеждениям, почему-то любил, наверняка не была напрасной. Что она совсем не понимает, для чего он внезапно свернул с намеченного пути и решил заключить в высшей степени кощунственный союз с порождениями тьмы, теми, кого она твердо вознамерилась одолеть. – Ее убили Шинигами. И Орихимэ чувствует, как пропадает многослойный каменный купол у нее под ногами, и она, охнув, беспомощно проваливается в пустоту, а со всех сторон на нее устремляется клубившийся в предчувствии этого падения мрак. Если слова не могут ранить, то почему она чувствует себя так, словно ее полоснули по горлу? – Ее выдали замуж за представителя клана Цунаяширо, могущественнейшего из четырех благородных семейств. И сегодня мало что известно о клане Цунояширо, за исключением, разве что, того, что он обладает запредельным влиянием, но и это не помешало ему обрасти дурной славой. В Обществе Душ множились слухи о леденящих душу воплях, доносящихся из поместий представителей клана, им приписывали множественные похищения простых жителей Руконгая и бесчеловечные эксперименты. Приписывали, но и пальцем не пошевелили, дабы проверить или предотвратить. Несмотря на несомненную остроту данной темы, Тоусен убийственно спокоен, но Орихимэ невольно отстраняется, чувствуя исходящий от него мертвецкий холод, перед которым меркнет холод навеки погруженной во тьму пустыни. – Все знали о том, что представлял из себя Токинада Цунаяширо, но никто не посмел противоречить воле дворян. Уверен, ее провожали теми же взглядами, какими провожают неизлечимо больного человека, чья смерть не подлежит сомнению и является лишь вопросом времени. Они знали, что она была необычайно одарена, а потому представляла собой идеальный объект для проведения евгенических опытов. Они явно планировали нечто ужасное. И продолжают планировать сейчас, ну да это теперь неважно... Однажды Токинада повздорил со своим сослуживцем, узнавшим о ее истинном предназначении. Тот хотел спасти ее, а дворянин, разумеется, не мог этого допустить. Он был необычайно искусным Шинигами, ведь он окончил Академию вместе с Кьераку и Укитаке, потому сперва без труда расправился с новоявленным заступником, а затем убил и ее, ведь она, став свидетельницей этого жуткого разговора, попыталась было образумить его сперва словами, а затем и с помощью зампакто. Он излагает ее печальную историю приглушенным неторопливым тоном, но каждое слово отзывается в голове Орихимэ раскатами демонического колокола, отчего ее руки то и дело непроизвольно порываются заткнуть уши. – Когда я узнал о случившемся, то чуть было не лишился рассудка. Я твердо вознамерился отправиться вслед за ней, но сначала мне хотелось удостовериться в том, что раньше меня в небытие канет тот, кто посчитал себя выше чистоты, и в угоду своим порокам оборвал существование чистейшей из существовавших когда-либо душ. Казалось, двойное убийство не может остаться безнаказанным, Токинаду обязаны были казнить... Но его даже не приговорили к полноценному тюремному заключению. Для меня, нищего жителя Руконгая, всецело полагавшегося на справедливость Шинигами, мнящих себя заступниками обделенных и вершителями судеб, это было сродни исчезновению солнца с небосвода... Мне удалось пробраться в Сейретей и потребовать аудиенции у Совета Сорока Шести. Только потребовать, потому как даже выслушать меня они не пожелали. Вместо этого привратники выпроводили меня и собирались было указать мне мое место, но их остановил какой-то Шинигами. Как оказалось, он был ее знакомым и сразу узнал меня по ее описаниям. Он всецело разделял мои взгляды на ситуацию и посетовал, что Шинигами являются лишь безвольными марионетками Совета Сорока Шести, а тот, в свою очередь, существует лишь с одной целью: угождать дворянам и всячески облегчать их существование. Он утверждал – и мне это показалось истинным надругательством – что, будь Цунаяширо Токинада представителем основной ветви клана, то его бы чествовали как героя, а ее... Ее бы обвинили в предательстве с целью свергнуть власть аристократов, что, так или иначе, карается смертью. «Это безумие...» – проносится в ее голове. Неужели столь вопиющая несправедливость может быть столь мучительна? – Напоследок, – его спина распрямляется, руки сжимаются в кулаки, в губы стискиваются в одну едва различимую линию, – он осведомился, желаю ли я возмездия. Ведь она считала возмездие делом неправым, а потому желать отмщения было для меня равноценно осквернению ее памяти. Я отказался, чем несказанно его порадовал. Затем я совершил главную ошибку в своей жизни: я поблагодарил его за оказанную помощь и попросил назвать мне свое имя. Впрочем, Цунояширо Токинаде, – и Орихимэ невольно вздрагивает от той нечеловеческой ненависти, с которой было произнесено это имя, ставшее для них обоих олицетворением бесчестия и порока, – уже наскучило со мной забавляться. – Нет. Глаза Орихимэ затуманивают слезы. – Он выразил удовлетворение тем, что я неотступно чтил ее заветы. В противном случае, ему пришлось бы убить меня, так как любому дворянину не захочется подвергать себя опасности из-за преследований со стороны какого-то полубезумного, а потому готового на все нищего. Когда же я попытался вцепиться ему в горло, дабы там, у здания заседаний Совета Сорока Шести свершить свой первый акт высшей справедливости, справедливости, о которой эти жалкие ставленники не имели ни малейшего представления, он натравил на меня тех же привратников. Он замолчал, но счел нужным добавить. – Моим спасителем был Владыка Айзен. Страшный пазл сложился. Их взгляды пересекаются. Ослепленный жаждой праведного возмездия генерал мятежников и его пленница, на чье излучающее свет лицо уже умели пролиться первые слезы. Тоусен признает, что его стремления не имеют ничего общего с желаниями той, что все свои надежды возложила на недостойных их Шинигами. Но та, другая, нашла бы все себе силы его простить. А Орихимэ понимает, что его благородная, но всепоглощающая ненависть грозит обернуться чем-то ужасным для многих ни в чем не повинных созданий, понимает, что искоренение насквозь прогнившего остова попутно безжалостно сотрет в порошок и ее товарищей. Но его судьба теперь волнует ее не меньше. – Господин Тоусен, – ее дрожащий голос пугает его ничуть не меньше вкрадчивого баритона Токинады, – но ведь Вы... Ведь Вы обрекаете их на гибель. Хисаги, капитана Комамуру, капитана Укитаке, капитана Кьераку, Йоруичи, Урахару и многих других самоотверженных и достойных людей. Вы же не принесете им ничего, кроме смерти. Как же Вы этого не понимаете? – Понимаю. Но такова справедливость. – Тогда... Она невольно отстраняется, когда он, доселе бесстрастно смотревший на беззвездное небо, словно в заведомо бесплодной попытке разглядеть там хотя бы одну-единственную звездочку, внезапно вскакивает и оглашает безжизненную пустыню душераздирающим криком, идущим из самых недр его многострадальной души: – Тогда что есть справедливость, Орихимэ?! – Он не отдает себе отчета в том, что впервые за все время ее пребывания в Уэко Мундо назвал ее по имени. – Простить убийцу моего друга? Простить тех, кто прекрасно понимал, что она обречена на гибель, и ничего не сделал? Простить тех, кто выгораживал его и продолжает выгораживать ему подобных из-за кощунственных привилегий, которыми они располагают с самого рождения?! О да, это было бы прекрасно, милосердно слепо, но прекрасно! Однако является ли милосердие справедливостью?! Нет! Жить в мире, не отомстив за невинно погибшего, – порочно! В редком приступе священной ярости он устремляет свой пытливый, но невидящий взор на девчонку, чье милосердие, казалось бы, может растопить его давным давно заледенелое сердце, и невольно смолкает. Девчонка плачет. Громко, не таясь, всхлипывает, уткнувшись головой в колени. Та, что не побоялась явиться в самое логово злейшего врага и не дрогнув встретилась лицом к лицу с ужасающей опасностью, рыдает из-за его откровений, слишком зверских для ее чуткой натуры. И Тоусен явственно осознает, что готов сделать все что угодно, лишь бы это олицетворение чистоты и человеколюбия прекратило проливать горькие слезы, притупляющие ее божественное сияние. Он нежно, но решительно, привлекает, ее, такую крохотную и дрожащую, к себе, и Орихимэ прижимается к нему так, словно разлука грозит неумолимой и мучительной гибелью им обоим. Словно сквозь пелену дождя до нее доносятся его слова. Он называет ее «солнцем», «источником высшего света» и «воплощением безгрешности», не переставая старательно растирать ее замерзшие руки, которые то и дело ускользают из его хватких пальцев, стараясь как можно крепче вцепиться в ворот его белоснежного одеяния. Тоусен относит ее, все еще всхлипывающую, в ставшую ему по-своему родной комнату с решетчатыми окнами. Бережно водружает хрупкую ношу на ложе, укрывает одеялом и, поколебавшись немного, разворачивается было, чтобы покинуть ее до утра, но Орихимэ с несвойственной для нее прытью ловит его за запястье и умоляюще скулит: – Останьтесь. И Тоусен понимает, что не может ей отказать, не может, и наверняка не смог бы, даже если бы в эту самую минуту его потребовал к себе всесильный Владыка.