Чистые души

Куросаки Ичиго вторгается в Лас Ночес на следующий день, пресекая на корню их ставшее обыденным совместное времяпрепровождение. Все происходящее вслед за этим является частью чудовищно трудоемкого хитросплетения, не последняя роль в котором, к глубокому, но совершенно неуместному разочарованию Тоусена, отводится рыжеволосой девчонке. Успокаивает лишь то, что Владыка не планировал пускать в расход Иноуэ Орихимэ, следовательно, девчонка не пострадает вплоть до заключительного этапа блестяще согласованного плана. За несколько минут до вторжения в Каракуру его повелитель, человек, которому он обязан всем, кроме своих убеждений, дает ему последнюю аудиенцию. – Я могу попросить Вас об одной вещи, лорд Айзен? Всемилостивый Владыка взирает на Генерала своей разношерстной армии благожелательно, но Тоусен чувствует, что в этот раз добиться желаемого будет не так просто. – Конечно можешь, Канаме. – Я хотел бы попросить Вас, – Тоусен слишком взволнован, потому начинает запинаться, – я хотел бы попросить Вас сохранить жизнь Иноуэ Орихимэ. – В мои планы вовсе не входило лишать ее жизни. – мягко возражает Владыка. – Или ты просишь меня сохранить ей жизнь после воцарения нового мира? – Именно так, лорд Айзен. – Мне не составит труда выполнить твою просьбу, Канаме. – его добродушный тон призван успокоить своего наиболее доверенного соратника, но Тоусен с горечью осознает, что даже всемогущему Владыке не под силу противостоять обуявшей его тревоге. – Но прежде, мне хотелось бы спросить тебя о другом: понимаешь ли ты, что Иноуэ Орихимэ скорее предпочла бы погибнуть в старом мире, чем прожить долгую, но совершенно безрадостную жизнь в новом? – Я понимаю, лорд Айзен... – в обычно размеренном голосе Генерала армии Арранкаров проскальзывают нотки страха и отчаяния. – Понимаю, но совершенно ничего не могу с собой поделать... Она слишком напоминает мне Какье, при мысли, что ее ждет неотвратимая гибель, мне невольно кажется, что я обрекаю на гибель ту единственную, которую считал и продолжаю считать чище всех когда-либо существовавших. Моя судьба предрешена. Порочному существу, одержимому возмездием, нет и не должно быть места в Вашем мире, лорд Айзен. Но эта девчонка... Мне хочется верить в то, что у нее есть шанс на спасение. – Но ведь это спасение можно назвать телесным, но никак не духовным. – Владыка не спорит, нет, просто пытается образумить. – Тебе известно, какую важную роль в жизни Орихимэ играют ее друзья. Лишиться их для Иноуэ значит лишиться самой себя. И, боюсь, лишившись своих друзей, она возненавидит новый мир также, как ты возненавидел старый после гибели Какье. Глупо было пытаться утаить от Владыки свои размышления. За время их многовекового сотрудничества они так часто вступали друг с другом в дискуссии, что почти что научились предугадывать мысли друг друга. И сейчас Владыке достаточно было озвучить своему соратнику его же предположения, чтобы окончательно и бесповоротно поколебать его уверенность. – Милосердие, о котором ты говоришь, – продолжает Владыка, – является таковым лишь с виду, но для Иноуэ Орихимэ оно равноценно самой жестокой пытке. Истинным милосердием было бы лишить ее жизни до того, как тела ее друзей падут бездыханными на сырую землю. Впрочем, такой исход тебя точно не устроил бы, я прав? Вопрос риторический. От цепкого взора Владыки не ускользает то, как скривилось обычно непроницаемое лицо его Генерала. Одно упоминание об убийстве Иноуэ Орихимэ кажется ему кощунственным, хоть и, бесспорно, по-своему милосердным. – Что же мне тогда делать?! В его голосе звучит неподдельное отчаяние. Будучи не в силах устоять на ногах от разрывающих его противоречивых мыслей, Тоусен падает на колени и обхватывает кажущуюся набитой битым стеклом голову. – Есть иной выход. Бархатистый голос Владыки мягко, но уверенно разгоняет терзающие его треволнения. – Иноуэ Орихимэ будет проще адаптироваться к жизни в новом мире, если рядом с ней будет тот, на кого бы она смогла опереться в минуты всепоглощающей тоски. Ему не послышалось. – И, смею тебя заверить, в моем новом мире найдется пристанище для еще одной чистой души, какой бы безнадежно испорченной и порочной она себя ни считала. Эти слова не дают Тоусену покоя, отвлечь от томительных размышлений не по силам ни звукам яростного сражения, кое-где перерастающего в бойню, ни высвобождению сильнейших Арранкаров, ни безоблачному небо Каракуры у него под ногами. Владыка ласково пресек его попытки противиться, сказав, что ему следовало бы основательно подумать над ответом, ведь принятое им решение повлияет не только на его судьбу, но и, быть может, явится последней надеждой для еще одной чистой души. – И проявленная тобой забота могла бы послужить искуплением. Испарившаяся жажда возмездия сменилась бы желанием облегчить жизнь новому воплощению чистоты взамен старого, слепо погубленного недалекими Шинигами, и это желание помогло бы тебе избавиться от ощущения вины за гибель Какье и отступничество от ее заветов, которую ты самоотверженно на себя возложил. Это были последние слова Владыки, имеющие отношение, хоть и косвенно, к судьбе Иноуэ Орихимэ. Впредь они говорили лишь о предстоящей битве. Но мысленно Тоусен неизменно возвращался к ней. Вмешательство Саджина Комамуры в начавшееся было противостояние с лидером Вайзардов, самонадеянно покусившимся на жизнь Владыки, заставляет Тоусена ненадолго забыть о требующей разрешения дилемме. Он ждал его появления. Им было суждено скрестить мечи. В конце концов, чистые души неизменно притягиваются друг к другу, пусть в данном случае и с отнюдь не дружелюбными стремлениями. Этот судьбоносный поединок переживет лишь один чистый дух. Хисаги тоже здесь. С по-юношески наивным благородством заявляет, что преисполнен желания вернуть Тоусена в Общество Душ, вновь сделать безвольной марионеткой, слепо подчиняющейся воле недостойных. Неужели они этого не осознают? Насколько непростительно прогнил их мир, в котором пост капитана занимает кровожадное чудовище, а другое кровожадное чудовище, прикрываясь научными интересами, направо и налево калечит вверенных ему подчиненных. В котором воля аристократа превалирует над желаниями сотен жителей Руконгая, которых они, Шинигами, поклялись защищать ценой своих собственных жизней. Пустое бахвальство. Он покажет им, насколько они пусты их жалкие надежды вновь уподобить его самим себе. Эффект от его Холлоуфикации превосходит все ожидания, но этого недостаточно, чтобы сразить Комамуру, самоуверенно поклявшегося прикончить во благо Общества Душ. Когда он говорит о прощении, Тоусена раздирает всесокрушающая ярость и желание истерически рассмеяться. – Грийар Грийо. Мощь его ресуррексиона возносит его на совершенно запредельный, непостижимый для жалких Арранкаров уровень. Но и это не главное. Он наконец-то видит. Видит небо, омраченное сражением, видит беспорядочно расплескавшуюся кровь. Так вот он каков, старый мир. Такое убожество, определенно, стоило видеть. И Комамура, несуразный и обреченно-жалкий, под стать этому убожеству. Его переполняет животная ярость, в то время как Саджин, несмотря на уродство, почему-то выглядит умиротворенным. Догадка, что его умиротворение произрастает из нарочито благородного желания простить вставшего на неверный путь товарища, чья неправота не подлежит сомнению, пронзает извращенный ресуррексионом разум, и желание сокрушить становится нестерпимым. Сперва его, а затем и всех, кто попадется ему на глаза. Наконец-то это выражение лишено доселе унизительной иронии! Сокрушить во имя той, чьего голоса Тоусен никак не может вспомнить, словно никогда и не слышал вовсе. Впрочем, он как бы кощунственно это ни прозвучало, сейчас это его почти не волнует. Меч Кокуджо Тенген Мио раскалывается вместе с угасающей надеждой Комамуры на победу. И на возвращение того, кого он искренне считал лучшим другом. – Лос Нуэвэ Аспектос. Все кончено. Его Ля Мирада сотрет в порошок еще одну чистую душу, но от осознания этого Тоусен не испытывает сожаления, напротив, лишь первобытную безжалостность. Шинигами, какими бы они ни были, суждено кануть в Лету. – Справедливость нельзя выразить словами... Внезапно небо над ним покрывается трещинами. Неужели его новообретенное зрение начинает подводить его? Но нет, из образовавшейся расщелины стремительно вырывается назойливый надо-Шинигами, который сходу атакует безропотно подставляющегося под удар Владыку, а за ним... За ним стоит та, о которой Тоусен забыл и думать. Он пал, пал глубоко, но даже он не может не признать, что она прекрасна. Несмотря на то, что его облик преобразился, она узнает его с первого же взгляда, но в ее глазах нет ни толики испуга, лишь до дрожи пробирающее сочувствие. Тоусен невольно тянется к ней своей скелетообразной конечностью, но в тот же момент все его естество пронзает страшная боль. Словно сквозь пелену тумана до него доносятся слова: – Вы больше не капитан Тоусен... А затем все вокруг погружается в злорадно торжествующий мрак. Орихимэ кажется, что она прибыла как нельзя вовремя. Она в беспокойстве взирает на Ичиго, но его, словно несокрушимой каменной стеной, доблестно закрывают потрепанные бойцы Общества Душ, а тот, другой, фонтанирует кровью и безжизненно валится в объятия капитана седьмого отряда. В голове Иноуэ, словно жуткая запись со старой пластинки, звучат его пророческие, а потому нечеловечески жестокие слова: «Для меня не будет никакого после». Орихимэ смотрит на Владыку, чей опечаленный взор устремлен на своего павшего Генерала, и, словно в кошмарном бреду, видит, как тот наводит на Тоусена руку. Все окончательно встало на свои места. С нечленораздельным воплем Орихимэ бессознательно бросается на его защиту, разводя руки широко в стороны, дабы принять на свое хрупкое тело хотя бы часть предназначающегося ему урона. Она срывается вниз и катится кубарем, чувствует, как в левую ногу будто вонзился раскаленный клинок, но ни на секунду не прекращает двигаться в его направлении, неумолимо сокращая безжалостно разделяющие их несколько метров. Она достигает цели в тот момент, когда за спиной обессилившего Комамуры приветливо распахивает пасть Гарганта. Орихимэ возводит свой взгляд к небесам и замечает на устах Владыки едва заметную, но взывающую к самым решительным действиям улыбку. И Орихимэ впервые чувствует в отношении этого зловещего человека искреннюю благодарность. Тело Тоусена, пусть даже и с деактивированным ресуррексионом, весит значительно больше того, что ей удалось бы поднять. Орихимэ предпринимает вторую заведомо бесплодную попытку и в изнеможении валится прямо на его бессознательное тело, окрасив свои белоснежные одежды алой кровью. Ей хочется выть от отчаяния. Он так близок к спасению, но ее сил не хватает, совсем как тогда, когда безжизненное тело Куросаки безвольно рухнуло к ее ногам. Как и тогда, она чувствует себя абсолютно беспомощной, и из-за этого унизительного – куда унизительней любых побоев и непристойных замечаний, стоически стерпленных ею в логове противника, – ощущения собственного бессилия ей хочется клочьями рвать свои солнечные локоны, дабы хоть как-то выместить на себе злобу за собственную никчемность. Она обращает свой обезумевший взор на распростертого на земле капитана седьмого отряда. Похоже, что он ее единственная надежда. – Капитан Комамура. Саджин приоткрывает глаза. Несмотря на то, что он выпотрошен и, наверное, едва держится на ногах, его взор необычайно ясен, словно он не принял сокрушительное поражение от рук куда более сильного противника, а безмятежно промедитировал последние полчаса. – Пожалуйста, помогите. Саджин не двигается с места. – Прошу Вас! По щекам Орихимэ струятся опостылевшие слезы. – Вы же знаете, что его убьют! Орихимэ цепляется пальцами за его окрашенный в алый ворот, совсем как тогда, когда он шептал ей слова успокоения и одаривал самыми ласковыми прозвищами, на которые только был способен, собираясь было дать волю чувствам, но мгновение спустя ее подхватывает чья-то необычайно сильная рука. Комамура, чьи внутренности готовы вот-вот вывалиться наружу, бережно водружает ее себе на могучие плечи и еще более бережно поднимает с земли своего недавнего мучителя. В два резвых прыжка могучий капитан добирается до Гарганты и делает решительный шаг в темноту. – Не бойся, Иноуэ Орихимэ. – голос Саджина бодр и преисполнен надежды. – Мы не дадим ему погибнуть. И от этих слов ей хочется осыпать поцелуями его мохнатую макушку. Она бережно придерживает болтающуюся голову Тоусена – Комамура изо всех сил старается ступать аккуратно, но ему это не всегда удается – и тот неожиданно приоткрывает ясно-фиолетовые, почти лавандовые глаза, в которых отражается зареванное лицо Орихимэ. В его взгляде проскальзывает ранее отсутствовавшая осознанность, и Орихимэ внезапно понимает, что Тоусен ее видит. – Орихимэ? Беззвучно вопрошают пересохшие губы. И охватившая ее в тот самый миг безумная, затмевающая разум радость застилает начавшее было зарождаться робкое желание прильнуть к этим пересохший губам, совсем недавно ласково именовавшим ее «воплощением чистоты».