Чистые души

В ее покоях все осталось по-прежнему. – Это двенадцатый. Или тринадцатый? Орихимэ с умилительной деловитостью ведет подсчет их поцелуям. – Наверное, все-таки двенадцатый. Я сбилась со счета на девятом, ведь потом Вы целовали меня несколько раз подряд практически без перерывов, – в ее голосе звучит игривая укоризна, – а мне и после одного довольно сложно сосредоточиться. И все же я не думаю, что их было больше четырех. Значит, все-таки двенадцатый. Как думаете? Он целует ее вновь. – Пусть будет тринадцатый. Тоусен не видит ее лица, но готов поклясться всем тем немногим, что у него осталось, что влекущие его своей сладостью губы расплываются в очаровательной улыбке. Он нежно привлекает к себе будто сотканную из солнечного света девчонку, которая с тихим вздохом опускает голову ему на плечо. Ее волосы всклочены и покрыты слоем песка и пыли, но Тоусена это нисколько не волнует, потому что эти ниспадающие ему на грудь локоны, обрамляют его подобно лучикам давно утраченного света. Иногда Орихимэ устремляет беспокойный взор на его шею, где совсем недавно была сквозная рваная рана, оставленная жутким шикаем его бывшего подчиненного, словно желая удостовериться, что его жизни ничто не угрожает. И всякий раз, убедившись в том, что это всего лишь наваждение, Иноуэ робко, по-детски целует его в щеку, и в такие моменты Тоусен чувствует себя так, будто Хогьеку Владыки обратило время вспять и вернуло те беззаботные дни, когда он, наивный мечтатель, мог ночами напролет любоваться звездным небом на благоухающем цветами лугу. – О чем Вы думаете? Он берет доселе покоившуюся у него на груди ладошку, подносит к губам и неспешно лобзает каждый пальчик, заставляя Орихимэ трепетать от удовольствия. – Все мои мысли заняты лишь тобой. Растроганная его немногословным, но оттого не менее пронзительным признанием, она благодарно припадает губами к его скуле. – И чем больше я думаю о тебе, тем явственней осознаю, что мое существование не представляется возможным без тебя, Иноуэ Орихимэ. Для меня ты стала звездным светом в кромешном мраке, огоньком надежды в царстве вечной мерзлоты, глотком воды в бесплодной пустыне, воплощением давно утраченной мною чистоты. Как бы я ни пытался оставаться бесстрастным, меня тянуло к тебе, беспрестанно и неумолимо, все в тебе, твоя простодушность, твой звонкий смех, твоя доброта, все это пробуждало во мне воспоминания о моем прошлом и невольно взрастило во мне подобие надежды, ведь, если в старом мире по-прежнему появляются столь непорочные души, значит, может, не все потеряно? Орихимэ бросает в жар. Она никогда бы не подумала, что признание в любви может оставаться столь сердцещипательным, несмотря на то, что заветное «я тебя люблю» так и не было произнесено. Ее руки обвивают его шею в отчаянном жесте безграничной нежности. Последовавший за этим поцелуй ознаменовывает переход их отношений на новую фазу, ведь Орихимэ впервые становится инициатором этого священного для всех влюбленных акта. Их губы соприкасаются довольно долго, достаточно для того, чтобы целомудренность и бархатистость успели смениться страстью и пока еще робким желанием чего-то большего. Опьяненная охватившими ее чувствами, Иноуэ в полузабытьи позволяет себе гораздо больше, нежели позволял себе Тоусен доселе, и опрометью, но вполне ощутимо, касается его губ своим языком. Наполнившее тело тепло несколько притупляет охватившее ее чувство стыда, но Орихимэ все равно отстраняется и, будучи не в силах посмотреть ему в глаза, поспешно утыкается носом в грудь удивленного переменой в ее поведении Тоусена. – Это было... Необычно. – наконец изрекает тот, чувствуя, что Орихимэ готова провалится под землю от смущения. – Не думал, что так можно. – Это французский поцелуй. – пищит Орихимэ, и прикасающийся к ее лбу Тоусен чувствует, что при этих словах ее бросило в жар. – Так целуются люди, которые... Которые любят друг друга. Тоусена тоже бросает в жар. Он никогда не отличался тягой к спиртному, потому сейчас чувствует себя так, словно в него силком влили несколько пиал самогона. Ему кажется, будто он вот-вот лишится рассудка от пробудившейся в нем нежности или умрет оттого, что остановиться не привыкшее к таким эмоциональным потрясением сердце. Глаза невольно наполняются слезами признательности, а окружающий мрак, заменяющий ему мир, перестает быть враждебно-кромешным. Он приподнимает лицо старающейся спрятаться от него в его же объятиях Орихимэ за подбородок и проникновенно шепчет ей: – В таком случае, мне следует целовать тебя исключительно по-французски. Удивленно-ликующий взгляд Орихимэ заставляет его стушеваться: слишком громкие слова прозвучали из уст того, кто никогда не целовался по-французски. – Только... Я, признаться, смыслю в этом гораздо меньше твоего, – он никогда бы не подумал, что разговор о поцелуях сможет заставить его смутиться, – потому, не могла бы ты прояснить, в чем заключается его особенность? – Ну... – воспрянувшая духом Орихимэ старается приободриться, но ее смущение лишь незначительно уступает его собственному. – Это самый интимный поцелуй из всех. В нем смешиваются страсть и нежность. В момент... Ну... Самого поцелуя... Влюбленные соприкасаются языками. Считается, что это позволяет им стать еще ближе. – Хм... А это... Удобно? – Ну... Я смыслю в этом немногим больше Вашего, – разумеется, она благоразумно умолчала о том, что этот французский поцелуй – вернее сказать, его робкое подобие – был первым в ее недолгой жизни, – но мне кажется, что... При должном умении, это может быть так же приятно, как и простые поцелуи. – В таком случае, дело в практике. – этот закономерный вывод заставляет ее зардеться еще больше. – Не хочешь попробовать вновь? Орихимэ кажется, будто ее вот-вот хватит удар. – А вам... – она не в силах отказать ему прямо, потому – и по совершенно не ясной для себя причине – пытается избежать втайне столь желаемого акта аппелируя к его вкусам... – А вам точно понравится? Вы ведь сами сказали, что это было... Необычно. – Но ведь «необычно» вовсе не подразумевает «отвратительно», тем более что испытываемые мною ощущения можно описать как приятные. Если это, как говорят, поможет нам сблизиться еще больше, то я готов попробовать все сначала. Его рассудительность не оставляет ей ни шанса на спасение, но в глубине души Орихимэ этому даже рада. – Ну хорошо... – Она вновь становится совершенно для нее нетипично собранной и сосредоточенной, – для начала нужно сесть и приблизиться друг к другу на расстояние поцелуя. Тоусен беспрекословно следует инструкциям и бережно привлекает к себе Орихимэ, которая обвивает его шею руками, стараясь не касаться обнаженных участков кожи покрыты и испариной ладошками. – Затем, – ее дыхание сбивается, потому ей требуется набрать в легкие воздуха, перед тем как перейти к более детальному описанию второй фазы, – нужно слегка наклонить головы при поцелуе, чтобы тот получился более... Страстным... Проникновенным... Когда расстояние между их губами сокращается до одного дюйма, Орихимэ, сглотнув, шепотом обрисовывает ему заключительную фазу столь будоражащего ее кровь чуда: – А теперь... Когда наши губы соприкоснутся, мы слегка приоткроем рты, чтобы Ваш язык смог коснуться моего. Она готова разреветься от переполняющих ее противоречивых чувств, потому Тоусен берет инициативу в свои руки. Четко придерживаясь полученных ранее указаний, он немного наклоняет голову и приникает к губам Орихимэ, чувствуя, что ее сердце готово выпрыгнуть из груди. В момент, когда его язык с доселе ей неведомой ласковостью скользит по губам Иноуэ, ее тело пронзает острое блаженство, настойчиво заставляющее льнуть к трогательно познающему ее человеку. Тоусена, всегда отличавшегося выдержкой и чувством такта, нельзя назвать требовательным или нетерпеливым. Наоборот, он мягко, даже деликатно исследует один из самых потаенных уголков ее непорочного естества, сводя ее с ума от наслаждения и страсти, заставляя невольно тереться о него бедрами. В момент наивысшего наслаждения Орихимэ тихо стонет и, не отдавая себе отчета, обхватывает своими ногами его талию, переводя тем самым их близость на еще более интимный уровень. Только когда он – неторопливо и с явной неохотой – отстраняется, Орихимэ понимает, в каком недвусмысленном положении она очутилась. Вскружившее голову удовольствие начинает предательски отступать на второй план, и Иноуэ, с пунцовым лицом и сбившимся дыханием дергается, пытаясь если не увеличить расстояние между ними, то хотя бы убрать ноги, все еще оплетающие его талию, но предугадавший подобный расклад Тоусен мягко берет ее за подбородок и с дурманящей ее нежностью произносит: – Мы действительно стали ближе... И, набравшись смелости, добавляет: – Любовь моя. И прежде чем Иноуэ успевает что-либо ответить, он вновь целует ее по-французски.