Breathe: Part Two

POV Дэхён Я чувствовал себя крайне неуютно, даже сидя в огромном кресле, которое стало моим любимым сразу после того, как Химчан в первый раз привел меня к себе домой. Точнее сказать, мне хотелось убиться, расшибить свою башку об стену или самостоятельно задушиться подушкой так, чтоб прям насмерть. Я понимал, что виноват в произошедшем, в том, что мать выяснила некоторые подробности про личную жизнь своего сына. И я был готов получать пиздюли от Химчана, потому что от мамы я уже получил своё. Так хорошо получил, что дорога домой мне заказана. Неизвестно ещё, как отец с братом отреагируют. Может, придут с ружьями по мою душу и застрелят, как бешеную собаку. Или засунут в мешок и повезут в Европу, к лучшим психологам и психиатрам, лишь бы только вылечить то, что по определению не лечится, а определяется на генном уровне. Больше, чем разъярённых родственников, я боялся разъярённого Чанни. Получить-то я был готов, но видеть осуждение, ненависть и гнев в его распрекрасных глазах — вряд ли. Конечно, я часто вел себя, как конченый мудак и козёл, но я слишком привязался к нему за время наших отношений, и мысль, что я могу потерять его из-за своей собственной дебильности, доканывала меня с каждой минутой. Хозяин дома, едва слышно шаркая по полу тапочками, вслед за мной прошёл в гостиную, устало опустился на диван и выжидающе уставился на меня. — Слушаю, — хрипло выдохнул он. Пожалуй, можно сказать, что жопа моя с детства обладала способностью предчувствовать неблагоприятные ситуации для такого хорошего и нежного меня. Я и сам догадался, что радуги и цветов в мою честь не будет, но жопа чуяла гораздо большие проблемы, чем я предполагал вначале. — Сразу хочу предупредить: я осознаю свою вину, ответственность полностью на мне, накажи меня, как твоей душе угодно, только не бросай в такой ситуации. — Я решил, что будет лучше, если скажу это перед тем, как начну рассказ. Химчан, до этого смотревший куда-то в пустоту, перевел взгляд на меня. Он выглядел таким усталым и подавленным, что чувство вины за это, казалось, огромной тушей еще сильнее надавило на мои плечи. Таким уродом я себя никогда прежде не чувствовал. — Что бы ты там ни натворил, я не могу тебя бросить. Никак. — Чан говорил по-прежнему хрипло, еле слышно. — Я знал, на что иду. Не волнуйся об этом. Пару минут мне потребовалось на то, чтобы собраться с мыслями. Глубоко вдохнув, я почти уверенно начал свой нелегкий рассказ.

***

Двумя часами раннее. Я бодрой походкой возвращался от Ёнджэ. Почти целый день мы проторчали у него. Сначала выбирали фильм, который собирались посмотреть на выходных, потом с воплями уселись за приставку и играли в файтинги до посинения пальцев. Уже смеркалось, и прохладный осенний ветер, будто маньяк, преследующий свою жертву, настойчиво дышал мне в спину. Руки я засунул в карманы куртки, чтобы уберечь от кусачего мороза, не такого сильного, как зимой, но всё равно достаточно ощутимого после жарких летних вечеров. Настроение было хорошим. Не было той безумной одухотворенности, которую я чувствовал, возвращаясь от Химчана, но я всегда слишком, слишком сильно любил Ёнджэ. Он вселял в меня надежду, когда я чувствовал себя ужасно, когда сдавал тест на оценку ниже удовлетворительной, когда поцарапал мамину машину, когда без памяти влюбился в учителя английского... Он помогал мне принимать это всё и не бояться последствий. Рано или поздно мне пришлось бы рассказать родителям, кто я на самом деле и кого выбрал себе в пару. Они бы приняли это не сразу, но вскоре смирились бы. Хотя, вероятно, тот факт, что любовь всей моей жизни — школьный учитель, с которым я знаком совсем недолго, расстроил бы их. Ну, в будущем всё легко может измениться, думал я, в универе я полюблю какого-нибудь шустрого шибздика, учащегося на пару курсов младше, и будет мне счастье. Или не будет. Как бы то ни было, в ближайшее время я не собирался, так сказать, палить контору. Уже подходя к дому, я привычным жестом нащупал в кармане ключи, но свет в окнах дал понять, что мама дома и дверь незаперта. Я быстро выскользнул из холодных объятий неприветливой улицы навстречу теплому воздуху родного дома. Скинул обувь, в носках почапал в гостиную в предвкушении того, как буду лежать на диване и ничего не делать. Совсем ничего. Но Вселенная, видимо, решила нарушить все мои планы. Мама полулежа расположилась на диване и с интересом смотрела какую-то чушь по телевизору. Одно из тех развлекательных шоу, которые все так любят. Пульт лежал на подлокотнике и своим видом выражал всё одиночество этого мира. — Мам, я дома, — тихо намекнул я на свое присутствие. В ответ не было ни радости, ни объятий. Она даже не встала с дивана. Только повернула голову и пронзительным взглядом посмотрела на меня. Я знал этот взгляд. О да-а, я знал... Меня ожидали неприятности. — Иди-ка сюда, молодой человек. — Бесстрастный, холодный тон. Плохо. Очень плохо. Нерешительным шагом я приблизился к матери. — Что это? В маминой руке я заметил телефон. Мой телефон, слабовато поблескивающий черной задней панелью на искусственном свету люстры. На гаджет я уставился непонимающе. И я в самом деле не был в курсе, за что меня собираются отчитывать. — Телефон мой это. Вот только не надо истерик, мама. Я предупреждал: вернусь вечером. И пришел вовремя. — Не спорю. Я спрашиваю, что это такое. — Ловким движением она разблокировала телефон и протянула мне, но в руки не дала, будто боялась, что я не верну его ей. Да и зачем мне его ей возвращать? Это же мой телефон. На дисплей я всё же взглянул. Прищурился, чтобы лучше видеть, что такое она мне там показывает, и, наконец, увидев, отпрянул, как нарушитель от гаишника. Мать показывала мне фотографию, на которой мы с Химчаном обнимаемся и хитрожопо улыбаемся. — Э-э... Ну то есть как. Я и мой учитель. Дружим мы. — Я умудрился сделать серьезное лицо и не выглядеть смущенным. Мне так показалось. — Да? Дружите вы? Я смотрела все фото. Все. Против такого выпада аргументов у меня не было. Если уж она перекопала все файлы в моем телефоне, нет смысла что-то отрицать, утверждать обратное. Не было смысла даже говорить что-либо. Мне бы всё равно заткнули рот. Но, видимо, особо терять было нечего. И я не смог сдержать истерики. — Зачем ты вообще его взяла? — выкрикнул я. — Разве я беру твой телефон, начинаю в нем копаться, а потом с претензиями иду и ору, что расскажу всё отцу, если ты не выполнишь моих требований? Мать пристыженно отвела взгляд. — У меня никакого компромата там нет, в отличие от тебя, — возмущенно буркнула она. — Я не просто так взяла твой телефон. Я рассчитывала увидеть твою девушку, о которой так наслышана, хотя бы на фотографиях. — И ты думаешь, тебя это оправдывает? Как ты его разблокировала вообще? Наступило неловкое молчание. Мама молчала, смотрела куда-то в пол, хотя при этом виноватой не выглядела. Скорее, она себя таковой не чувствовала. А в чём она виновата? Спалила сына на лжи, да ещё и очень неприятной, конечно, она права, она взрослая. — ОТВЕЧАЙ! — истерически крикнул я. В тот момент я чувствовал себя даже хуже, чем когда моя девушка кинула меня ради учителя, потому что тогда я очень ловко увёл у неё этого учителя. С мамой такое не прокатит. У неё просто нечего отбирать, уводить, красть. Я могу просто слёзно умолять о прощении и обещать, что впредь такое не повторится. Но сознание и душа были против: они хотели свободы и защиты своей собственности. — Пришлось прибегнуть к помощи твоего брата, — наконец недовольно пояснила она. — Но клянусь, он не видел большинства. Ему просто стало скучно на четвёртой фотографии с Ёнджэ. До фотографий с твоим, кхм, репетитором он не дотерпел и ушёл. Мне показалось, что меня огрели какой-то тяжёлой хреновиной, отпинали ногами, а потом ещё и плюнули в лицо, как бы в довершение моего унижения и в доказательство своей победы. Мама ничего такого не имела в виду и не хотела, но моей боли это не уменьшило. Казалось, в один момент кто-то просто взял и выключил моё сознание. Остановил подачу энергии в мозг, выключил из розетки или сделал ещё что-нибудь в таком же духе, потому что я не осознавал ничего из того, что делал. Я медленно обернулся. На столике рядом с диваном лежал мамин телефон, белый и некрупный, будто специально созданный для её тонкой руки. Будто в каком-то тумане я быстро схватил его и начал перерывать все файлы. Вслух зачитывал сообщения, комментировал фотографии. Мама не пыталась остановить меня, лишь недоумённо наблюдала. Закончив исследовать содержимое мобильника, я, даже не успев подумать, с поразительной для себя силой швырнул его об стену. Экран разлетелся вдребезги. — Это было приятно? — Мой голос дрогнул. Сознание понемногу приходило в норму, накатывало чувство вины, но обида была гораздо сильнее. — Теперь представь, что то же самое ты сделала со мной. Выражение лица матери не выражало раскаяния, понимания или жалости. Я почти чувствовал, как она насквозь прожигает меня ледяным взглядом своих тёмных глаз. Она не двинулась с места. Мой телефон, до этого зажатый в её руках, полетел меня, но, к счастью, я успел поймать его прежде, чем он расквасил мне нос или разбился, грохнувшись на пол. — Я надеялась, что обойдётся без этого, — холодно промолвила мать, — но, видимо, не вышло. Двадцать минут на сборы. Берёшь свои манатки и отправляешься к учителю. Забирай всё сразу, потому что впредь я не потерплю здесь ни тебя, ни его. Наверное, я должен был рухнуть на колени, зарыдать в голос и запросить прощения, клятвенно обещая, что больше никогда не буду видеться с Химчаном, переведусь в другую школу и найду себе девушку. Но душа моя воспротивилась этому, хотя совесть надрывно кричала, что я должен немедленно всё прекратить и извиниться. Я не стал этого делать, поднялся в свою комнату и даже успел за назначенные двадцать минут собрать вещи, которые счёл нужным взять с собой. Последнее, что я сделал перед тем, как покинул родной дом, это с громким звоном бросил ключи на отполированную столешницу, с которой совсем недавно взял мамин телефон.

***

Когда я закончил рассказывать, повисло неловкое молчание. Я не решался заговорить, а Химчан, видимо, пребывал в шоковом состоянии. Это было жутковато, потому что было понятно: если он сейчас прогонит меня к чертям свинячьим, идти мне будет некуда, кроме как отправится к Ёнджэ. Его родители достаточно хорошо ко мне относились, но тогда придётся снова пересказывать пережитый мной кошмар. Рано или поздно, конечно, надо рассказывать, но я чувствовал себя неготовым. — Честно сказать, я в ахуе, — хрипло констатировал Химчан. — Ты в своём уме?! Эта женщина — твоя мать, а ты разбил её телефон об стену, обидел её и даже не извинился! Он вскочил на ноги и принялся бродить туда-сюда по комнате, бормоча какие-то невнятные ругательства. — Я её обидел?! — буркнул я, но, мгновенно смягчившись, продолжил: — Химчан, мне правда стыдно. Но она выгнала меня из дома и велела больше никогда там не появляться. — Немедленно отправляйся обратно и проси прощения. Осознаёшь вообще? Меня же посадят, блин! Эти слова заставили меня задуматься. Что, если он прав? В мою голову такая мысль не приходила. Да и не до раздумий мне было... Пару минут я молчал, раздумывая, что же дальше будет делать мать. — Сейчас я точно никуда не пойду, — наконец, сказал я. — Она пришибёт меня насмерть какой-нибудь статуэткой. Я серьёзно. Завтра попробую что-нибудь сделать... Чан вперил в меня взгляд, полный раздражения, к которому примешивалась ещё и некоторая доля тревоги. — Да не сделает она с тобой ничего. Доказательства-то тю-тю! — Я помахал телефоном, прочно зажатым в руке. — Ах, вот как? А если завтра поутру заявятся копы? В шкаф тебя спрячем? Знаешь, что. Бери-ка ты свои чемоданы и уматывай к Ёнджэ. - Не пойду-у! - взвыл я. - Пожалуйста, разреши мне остаться. У меня определённо начался не самый хороший период в жизни. Ещё не хватало, чтобы ты вот так вот запросто меня выгнал. Химчан с подозрением посмотрел на меня и надолго задумался. Прошла минута, затем другая, затем пять... Наконец, Чан собрался с мыслями. — Уговорил, оставайся. Но обещай мне, что поговоришь со своей мамой. — Сделаю всё, что тебе будет угодно. Снова повисло напряжённое молчание. Можно было почувствовать, как сильно Хим озадачен и обескуражен. Какое-то время он просто смотрел куда-то в пространство, будто обдумывая все подробности своей тюремной жизни, которая непременно ему светит, если мама не смилуется. Внезапно настало понимание, что будущее моего парня целиком и полностью зависит от меня. — Я не позволю ей упечь тебя за решетку, — решительно заявил я. Ну, по-крайней мере надеюсь, что прозвучало это уверенно, хотя на тот момент я не был уверен ни в чем. Химчан тяжело вздохнул. — Хотелось бы верить. Ладно, хватит трепаться. Отправляйся в душ и вали спать. Тон у моего учителя был чрезвычайно грустным, а взгляд — усталым. Надеясь хоть немного развеять его тревогу, я радостно подскочил к нему, схватил за рукав пижамы и в своей исконной манере довольно мурлыкнул на ухо: — Ты ведь будешь ждать меня, а не спать, верно? Чан покосился на меня, мягко отцепил мои пальцы от пижамы и хитро прищурился. — Нет уж, крошка. Сегодня ты спишь здесь, на диване, а завтра будет видно, переедешь ты в комнату для гостей или отправишься в уютную гетеросексуальную норку своего лучшего друга. — Он сделал паузу, а затем внушительным тоном добавил: — Надеюсь, ты сделал на завтра чертов английский. Серьезно, не жди от меня снисходительности. Последней моей мыслью перед тем, как Химчан скрылся за дверью своей спальни, было: «Не такой уж Ёнджэ гетеросексуал», после чего я уже не решился беспокоить его.