Светлая скорбь

«Самое страшное заблуждение человека в том, что он верит, будто ему под силу изменить того, кого он любит, ибо любовь прощает всё».

      Шэнь Цинцю был талантлив. Его мастерство по достоинству оценивали наставники, пророчили большое будущее на пути самосовершенствования. Его золотое ядро отличалось крепостью и мощью и казалось, что не отыщется среди трёх миров силы, способной навредить его духовным меридианам и разрушить бессмертное нутро. В боевом искусстве он был также одарён: каждый взмах его меча был точен и выверен, не терпел недосказанностей и бил в цель без сожаления.       Но самым грозным оружием молодого дарования было его жестокое сердце, не знавшее сострадания.       Шэнь Цинцю был умён. Прямолинейность, убеждённость в собственной правоте и категоричность суждений делали его занимательным и непробиваемым собеседником в любой полемике. Он был остёр на язык, слова его жалили беспощадно самых закалённых и хладнокровных людей. Его можно было назвать невыносимым брюзгой, однако во всех его речах, начиная от продуктивности пахотных работ и заканчивая взглядами на методы самосовершенствования, всегда сочилась неоспоримая сухая истина.       Но страшным его пороком был эгоизм и гордыня, по вине которых он был слеп к добрым делам.       Шэнь Цинцю был красив. Чистейший белый нефрит, огранённый с божественным благословением: кожа его сияла белизной, волосы, напротив, чёрным ониксовым дождём ниспадали с плеч, на макушке собираясь в густой пучок под серебристой заколкой с бирюзой. Под дуновением ветра чёрные пряди трепетали, но, как и их хозяин, никогда не позволяли себе выглядеть небрежно и растрёпано, какие бы перипетии не выпадали на их долю. Лицо его выделялось благодаря тонким и строгим чертам, и в его извечном бесстрастном выражении скрывалась холодная притягательность. Движения Шэнь Цинцю сквозили непринуждённой грацией и твёрдостью натуры. Он был прекрасен, как морозное январское утро.       Но его уродливую душу, сочившуюся через яд слов с дивных алых уст, его вероломную надменность и чёрствость не в силах было скрыть под безупречным обликом, дорогими одеждами и самоцветами.       Молодой господин Лю Цингэ знал об этом разумом, видел глазами, но не верил сердцем, заходившимся оглушительным гулом от близости Шэнь Цинцю. Природную бледность его кожи заливал тот стыдливый румянец, который расцветал от окрылённости перед чувством первой любви. Лю Цингэ не слышал от него добрых слов, не вёл бесед, ибо так часто его горло сдавливала немота при разговорах со старшим, что шиди завоевал репутацию слабоумного дурака в глазах Шэнь Цинцю, из-за чего, несомненно, корил себя — и всё равно не мог заставить себя говорить перед ним смело и раскованно.       Неопытный в любовных делах, но с горячим сердцем, он был очарован им, покорён, влюблён до помутнения рассудка. Его неразделённая любовь терзала сердце, как терзались сердца всех тех, кто был влюблён в него самого и ронял слёзы от безответности. По жестокой иронии судьбы Лю Цингэ не замечал чужих чувств, а Шэнь Цинцю — не обращал внимания на шиди, словно он был в той же степени незначим, как пыль под его ногами.       Порой молодой господин Лю злился на самого себя за любовь к шисюну, клялся, что отречётся от этого чувства и никогда о нём не вспомнит. Но тем же днём он по случайности оказывался в вишнёвом саду, где привык уединяться Шэнь Цинцю. Один взгляд на красивые очертания его профиля, на лёгкую дрожь чёрных ресниц прикрытых глаз — и клятвы сгорали во всполохе чувств, обращаясь в прах, что бесследно развеивался на ветру.       Лю Цингэ грезил о нём бессчётное количество одиноких ночей, одержимый своими постыдными желаниями, в которых страсть и возбуждение были едины: в них Шэнь Цинцю делил с ним ложе… в той меркантильной манере, на которую был способен только он, и даже в самых утопичных своих мечтах Лю Цингэ не забывал о том, кто есть на самом деле его шисюн. Он закрывал глаза — и позволял себе лишь пресловутую разрядку в недрах подсознания, представляя себе всё неожиданно реально и ярко.       Покои шиди Лю всегда были невыносимо холодны. Но только не тогда, когда его и Цинцю захватывал огонь безумия. Не тогда, когда их тела тесно переплетались будто две голодные змеи, желавшие в своём соперничестве поглотить друг друга. Шэнь Цинцю был жадным, властным, жаждущим получить бразды правления во всём — и эти черты сделали бы его любовником столь пылким и напористым, что у Лю Цингэ не оставалось бы выбора, кроме как временами уступать и позволять ему делать всё, чего бы он ни пожелал.       Шэнь Цинцю пользовался бы этим сполна, и даже будучи принимающим — шисюн никогда не потерял бы контроль над ситуацией. Он бы отдавался отчаянно и всецело, седлал шиди так умело, что удовольствие экстаза накрывало Лю Цингэ едва не с первых толчков, но он бы терпел, чтобы не навлечь на себя позор и злой смех. Терпел столько, сколько требовалось Шэнь Цинцю, чтобы вдоволь насладиться, чтобы сорвать горло от криков и достичь бурной разрядки. Мучительная пытка, которую шиди Лю мазохистично желал превыше всего.       Их связь не походила бы на то, что называют «заниматься любовью». Они бы сношались, спаривались. Лю Цингэ имел тело шисюна, Шэнь Цинцю — насиловал своего шиди эмоционально. Своими отстервенелыми скачками на его пульсирующем, окаменевшем от возбуждения достоинстве; своими развязными, надрывными стонами и криками, с которыми не смогли бы потягаться даже те, кто продаёт своё тело и удовольствие за деньги. Но самым гнусным надругательством над чувствами было бы то, что Лю Цингэ любил его, а Шэнь Цинцю — нет. — Будь моим, стань для меня всем, — переступая гордость молил бы шиди, когда чужая рука сжимала его достоинство в тисках, ублажая искусными движениями, от которых боль мешалась с удовольствием, дурманя разум.       И ответом для него стал бы лишь надменный смешок, ознаменовавший одно: никогда этому не быть. И Лю Цингэ не смог бы взглянуть на его лицо, боясь увидеть его одиозное и отталкивающее выражение, от которого его сердце разлетелось бы на мириады острых осколков.       Когда в своих мечтах Лю Цингэ доходил до этой горькой части, он имел обыкновение стряхнуть с себя наваждение и открыть глаза, чтобы встретиться с реальностью, где он был один и никогда бесхарактерно и раболепно не умолял Шэнь Цинцю стать его пассией.       Но когда Лю Цингэ попытался отогнать горечь в последний раз, между реальностью и юношескими грёзами стёрлась грань: открыв глаза, шиди увидел перед собой напряжённое лицо Шэнь Цинцю.