Светлая скорбь

      Стыд и ужас охватили Лю Цингэ — и вмиг отпустили, обратив всё вокруг в бессмысленную бренность и гулкую бездонную пустоту. Не больше не меньше, но крах и позор — вот что случилось с шиди Лю, ибо свидетелем тайны, которую он лелеял в своём сердце, но во что бы то ни стало хотел унести с собой в могилу, стал последний человек, который должен был знать о ней.       Роковой урок в Цанцюн обнажил его душу перед дьяволом, и он оказался слишком слаб, чтобы противостоять его напору. Он проходил через духовную практику по укреплению сознания сотни раз, не позволяя никому проникнуть в свои мысли, но стал бессилен перед Шэнь Цинцю: ведь чтобы удержать разум закрытым от посторонних, необходимо достичь гармонии и равновесия, в чём он провалился, оказавшись перед тем, кто бередил все его чувства.       Лю Цингэ никому и никогда не проигрывал. И сейчас, потерпев позорное поражение перед лицом собственной слабости к старшему ученику, он по-настоящему растерялся и до глубины души смутился. Он не слышал ни слов других учеников, ни каких-либо посторонних звуков, будто сделался абсолютно глухим; вся влага во рту иссохла, словно он не пил с самого рождения; зрение слепили мутные вспышки, и только этому он был благодарен: что не видит больше перед собой Шэнь Цинцю и то, какое выражение приняло его лицо. Злорадство, ненависть, презрение — что угодно убило бы Лю Цингэ на месте.       Шиди Лю крупно вздрогнул, полностью осознав губительность положения, в котором оказался. И, с трудом найдя в себе силы вернуть контроль над телом, один из выдающихся учеников Цанцюн, надежда и достояние школы… сбежал.       Несмотря на юный возраст, тело Лю Цингэ уже прошло через самые тяжёлые тренировки и практики, и потому выносливости ему было не занимать. Оттого он бежал до тех пор, пока не почувствовал жгучую ноющую боль, сковавшую мышцы, и эта боль смогла отвлечь Лю Цингэ от завываний посрамлённой гордости.       Бессознательный бег загнал его к подножью гор Цанцюн, где к северу от каменистых хребтов открывалось пахотное поле, засеянное рисом и редкими зерновыми культурами. К востоку от поля располагались конюшни, которые редко использовали заклинатели, и лишь старые кучера, некогда оказавшиеся незадачливыми учениками заклинательской школы, следили и ухаживали за лошадьми. Это было хорошее место, чтобы скрыться от чужих глаз и выдохнуть.       Лю Цингэ забрёл в деревянное строение, где на привязи отдыхали и степенно жевали сено жеребцы и кобылы после выгула на луг. Внутри оказалось тепло; приторно пахло смолой, сухой травой и конским волосом. От духоты и смеси запахов шиди Лю подурнело едва не до тошноты, оттого он поскорее прошагал к распахнутым оконным ставням по пыльной, заваленной тонким слоем сена дорожке между двумя рядами загонов, за которыми беспокойно ржали и взбрыкивали лошади, напуганные чужаком. Но Лю Цингэ не обращал на них внимание, и те вскоре потеряли интерес к нему и успокоились. Он же высунул голову в узкое окно, вырубленное между деревянными брёвнами.       Горький смешок сорвался с его губ. Как странно, что его жизнь резко перевернулась, но мир ничуть не изменился: вдали солнце догорало закатом, птицы щебетали весёлые трели, колыхались под слабым ветром рисовые стебли посреди водяных борозд. Ещё не вернувшиеся с пастбища кони свободно скакали по лугу, заигрывая друг с другом то лёгкой рысью, то бегая галопом наперегонки. Всё шло своим чередом. Только в глазах Лю Цингэ мир утратил краски, превратившись в беспроглядную серость.       Вероятно, в будущем ему станет стыдно и он посмеётся над собой нынешним, для которого раскрытие тайны стало испытанием. Но нынче это казалось безвыходной трагедией его юности. Когда он вернётся, что ему говорить? Стоит ли говорить что-то или, быть может, сделать вид, что ничего не случилось? Тогда Шэнь Цинцю посмеётся над ним лишь сильнее, если после своего трусливого побега он займёт подобную позицию и изобразит непричастность.       Как же ему поступить? Ответа Лю Цингэ не знал, и сколько бы мыслей ни жужжало осиным роем в его голове — решение не рождалось, хотя было очевидным. Ведь всё было проще, чем вздохнуть. Но Лю Цингэ был достаточно смелым, чтобы бросаться в бой с лютой нечистью, однако ему не хватало мужества, чтобы признать правдой всё то, что увидел Шэнь Цинцю, и понести ответственность за чрезмерную развязность собственных мыслей. — Слабый и ничтожный, — с досадой прошипел Лю Цингэ, ударяя кулаком о выпуклую бревенчатую раму — и по древесине поползла паутина глубоких трещин. Он не успел задуматься о том, что в будущем это может привести к обвалу строения и погубить лошадей, ибо в следующую секунду после выплеска духовной энергии шиди настороженно замер.       На интуитивном уровне Лю Цингэ ощутил, что больше не один в старой конюшне, и чутьё не подвело: стоило обернуться, как за своей спиной он обнаружил постороннего, которого не желал видеть. Неприятной неожиданностью было и то, что Шэнь Цинцю самолично стал искать его и обнаружил. Глаза шиди воинственно полыхнули в бессознательной попытке защититься от пристального, но безэмоционального взгляда напротив. Однако удержать зрительный контакт ему не хватило духу, и Лю Цингэ затравленно опустил глаза. — Можешь начинать, — процедил он, храня ещё каплю гордости. — Наш учитель недоволен твоим капризным поступком. Не дозволено совершенствующемуся покидать урок.       Шэнь Цинцю словно накаливал давление на шиди Лю своим праздным тоном, говоря о вещах, сейчас лишённых для него всякой значимости; его же плавные и непринуждённые обмахивания веером имели обратный успокоению эффект и раздували бурю внутри шиди. Оттого Лю Цингэ ощетинился и раздражённо огрызнулся: — Я сказал: не тяни и говори, что тебе угодно. Только мне нет дела до твоего злорадства — так и знай. — Злорадство? — тонкие брови Шэнь Цинцю в удивлении приподнялись и, взмахнув излюбленным атрибутом в последний раз, он сложил свой веер. Его лёгкие и неспешные шаги казались Лю Цингэ наступлением демонической орды, теснившей его в неравном бою. Он надвигался — и шиди отступил на шаг, в тот же миг оказавшись зажатым между бревенчатой стеной и телом Шэнь Цинцю. — Наш дивный воин поднебесной. Разве злорадство — это то, что ты заслужил? — верхняя крома сложенного веера коснулась дрожащих от волнения губ шиди Лю, безмолвно веля не перебивать своего хозяина. — Этот Шэнь Цинцю в некоторой степени обескуражен. Видения, что в твоём сознании я узрел — злой ли это обман или истинные сердечные волнения шиди? Облачи свои чувства в слова, и тогда шисюн будет говорить, как ты и просишь.       Ладонь Шэнь Цинцю легла поверх лёгких одеяний шиди, где во вздымающейся груди заходилось бешеным биением сердце. Веер соскользнул вниз по чужому подбородку, безболезненно-легко царапая кожу шероховатыми складками грубых тканей.       Лю Цингэ с ответом медлил, ища в хрустальных глазах напротив скрытый смысл, коварный замысел — но за вихрем взбудораженных чувств не сумел разглядеть и намёка на злые намерения. Сердце лихорадочно билось о грудную клетку, словно стремясь вырваться и оказаться в ладони того, кого любило превыше всего. Непонимание и смутная надежда на счастливую развязку его сердечных мук волновали и пьянили. Свои дрожащие руки шиди Лю на стройные бока уложил и, осмелев, молвил на одном дыхании, облачая чувства в слова по велению Шэнь Цинцю: — Мне не нужны ни воздух, ни вода, чтоб жизнь вдыхать и счастьем упиваться — лишь ты один мой свет во тьме, моя судьба — тобой всю жизнь желаю любоваться. Для Лю Цингэ ты — ад земной и рай одновременно. Тебя люблю, тобой живу — и даже в бездну за тобой сойду.       Губы Шэнь Цинцю криво дрогнули в полуулыбке — не то от сладких слов, что едва можно было ожидать от Лю Цингэ, не то от глаз шиди, что сияли искренностью и преданностью, подтверждая каждое произнесённое им слово. Он опустил взгляд, обнимая горячее лицо Лю Цингэ холодными ладонями, что казались снежно-белыми на фоне окрашенной пунцовым смущением коже. Шиди Лю затаил дыхание, от душевного возбуждения неосознанно крепче сжимая чужую талию, но Шэнь Цинцю не обратил внимание на болетворный жест. — Мой луноликий принц, — полушёпотом обратился он, и горячее сухое дыхание шиди, взволнованного одним лишь обращением ещё сильнее, опалило его лицо. — Замешательство лишь сильнее обуяло меня. Мы давно знакомы, и неоднозначность всегда шла наравне с грубостью в наших отношениях. Я поражён, что твои чувства смогли взрасти на мёртвой пустоши из разногласий и ссор. Но вот что странно, шиди Лю… — Шэнь Цинцю вновь поднял на него глаза, в чьих радужках плясало лиходейство. — За столько лет ты не смог осознать, насколько оскорбительна и унизительна будет даже мысль о том, что в меня влюблён смазливый убогий пёс.       Лю Цингэ не успел сразу осознать жестоких слов. И даже когда чужие заострённые ногти тех рук, что нежно обнимали мигом ранее, расцарапали его лицо от скул до самого подбородка — под влиянием эйфории от близости невозможного счастья, от близости возлюбленного он не почувствовал причинённой боли. Отступая на шаг, Шэнь Цинцю надменно вскинулся, не получив должной реакции, но быстро скрыл недовольство за циничным смешком: — Милостивые боги, да ты и впрямь верная дворняжка, неспособная противостоять инстинктам. Наш хвалёный аметистовый дракон, наш обожаемый красавец… кто придумал для тебя все эти эпиклесы? Что красивого в твоём убогом лице, какой толк от твоей силы при слабом уме? Какой же ты дракон, когда гордости и чести в тебе ещё меньше, чем в продажных ш-... — Закрой рот.       Широкая, загрубевшая от меча ладонь плотно накрыла чужие губы, пальцы сжали с обеих сторон челюсти. Оцепенение Лю Цингэ спало. Он должен был гневаться — но все чувства будто испарились, словно из него вырвали душу. Опустошение вытеснило всё. — Даже мёд на твоих устах обречён стать ядом, Шэнь Цинцю. Любить тебя — страшнейшее из наказаний.       Лю Цингэ не стал ждать ни грубых возмущений, ни злых ругательств: он покинул Шэнь Цинцю с трауром на сердце. И пусть оно неистово болело, но отныне он знал ответ на сокровенный вопрос. Знал Лю Цингэ и что должно теперь делать.