Светлая скорбь

Мой снежный лотос,       Слова твои поистине жгут холоднее льда и оставляют глубокие шрамы на сердце. Но боль давно не пугает меня, ровно как и слова твои не принесут страданий. Лю Цингэ солжёт и не сможет вымолить прощения у богов, если скажет, что его отвергнутое сердце не сковывает горечь. Но любовь мою к тебе не разрушить лишь словами, ибо она глубоко пустила корни в самую душу твоего шиди.       Мой свет во тьме, я раскаиваюсь за те видения, свидетелем которых ты стал. Несомненно, они заставили тебя превратно отнестись к чувствам, что убивают меня и дают сил жить каждый день на этом свете. Но любовь моя чиста, пусть пыл юности и заставляет меня думать о самых постыдных вещах. Взрослей я стану — и эта страсть сгорит в собственном огне, оставив за собой лишь платоническое чувство глубокой привязанности ко всему твоему существу.       Я не виню тебя за сказанное, и желаю сказать одно: я никогда не был столь наивен и не тешил себя надеждами, что ты ответишь взаимностью на мои чувства. Ответа я не ждал, не жду и никогда не буду ждать иного чем тот, что получил сегодня. Я смирён, даже если эта любовь однажды обернётся для меня неизбежной смертью.       Единственное, что Лю Цингэ желал от этого чувства — любить тебя издалека, восхищаться твоей неземной красотой, но моя тайна сегодня утратила смысл, и, быть может, к лучшему. Теперь я волен и считаю своей обязанностью принести тебе клятву, в которой ты, вероятно, не увидишь смысла и вновь обратишь мои слова и желания во смех. Но, положа руку на сердце, твой Лю Цингэ клянётся с этого дня быть для тебя щитом и опорой, оберегать от горестей и невзгод. Если сыщется на земле человек, кто посмеет причинить тебе любую боль — этот шиди отплатит ему болью троекратной и заставит на коленях вымаливать твоего прощения.       Я знаю: ты — моё предназначение. И клятву эту я даю посмертно, ибо любовь моя к тебе вечна.

Со светлой скорбью в каждом слове, Лю Цингэ.

      Пальцы Шэнь Цинцю до побеления сжимали лист пергамента, что в письме принесла ночная птица. Смутная тревога овладевала им от каждой строки, но он до самого конца прочёл любовное послание, дрожащие иероглифы которого скрывали волнение и нетвёрдость кисти в руках писателя. — Ума ты лишился в равной степени, как и совести, шиди Лю.       Шэнь Цинцю скомкал исписанный пергамент, но не успел предать каминному огню: вдруг онемели кончики его пальцев и похолодели руки, застыв в воздухе над очагом. Он ужаснулся оттого, как мало было неприязни и отторжения в тоне сказанной им фразы. Сквозила она незнакомым ему сомнением в собственных словах, мнимым сочувствием к первой любви и… нет, в ней и впрямь не было заложено того отвращения, кое следовало выразить в адрес шиди Лю. Он не терпел Лю Цингэ намного искреннее, чем любили его все те, кто восторгался смазливым лицом — мордой — как говорил Шэнь Цинцю. Тошно ему было от любого задания в паре с ним, скучно — от тугодумных разговоров с шиди, который был немногословен и не распылялся на красоту слога...       Шэнь Цинцю с настороженностью развернул бумагу, будто она могла обратиться в змею и убить его укусом ядовитых чернил. Его глаза пробежались по острому почерку, кривоватым заломам иероглифов, явно подпорченных дрожью в руках; вновь сосредоточились на смысле любовного послания, не веря, что шиди Лю, в быту до невежественности прямолинейный, был способен изъясниться так ласково и трепетно. — Идиот несчастный, — с болезненным удушьем в голосе выдавил из себя Шэнь Цинцю.       Он всё ещё хотел сжечь письмо — и шиди вместе с ним. Ему претила любовь, ибо в жизни он знал лишь ненависть и насилие. Шэнь Цинцю находил её страшным злом, способным погубить сильнейших из рода людей — и шиди Лю, поражённый этим душевным недугом, был живым тому примером. Его любовь — не больше, чем сумасшествие сердца и болезнь разума, и она его убьёт — Шэнь Цинцю в этом не сомневался. Отвратительнейшее из чувств — вот чем он считал любовное волнение, и воистину он был унижен, что кто-то посмел обратить против него это чувство. О мерзкая, безжалостная любовь — как сильно она была ненавистна этому человеку!..       Но, по неизвестной самому Шэнь Цинцю причине, той ночью он не отдал это письмо, полное обманчиво-нежных слов, на растерзание пламенным языкам. И до сих пор — пусть и на самых закромах — он хранит его в одной из нефритовых шкатулок, но со строгим запретом перед самим собой, что он никогда больше не прочтёт его вновь, ибо даже эхо счастья от мысли быть столь горячо любимым было для него фатально.