В поисках Китежа

*** — Ё-олки зелёные! — простонал Гриня, отпихивая пегую козу от кустов. За козой потянулся полосатый рукав. — Ме-е! — ехидно отозвалась скотина, принялась быстро-быстро вжёвывать в себя тельник. — Отдай, дура! Что тебе, травы вокруг мало?! Тельняшка — она же невкусная! За спиной прыснул Зарик: — Ей, походу, лучше знать! Не, ну а чо: ткань солёная, пропотелая. Так что самое оно! — и заржал уже в голос, ажник пополам согнулся. — Тебе-то хорошо, малахольный! Ты в одёже купался. А мне теперь как в таком виде домой?! Все мавки засмеют… — леший сунул парню под нос измочаленные портки. — На заду дыра… И спереду… Тьфу! Срам один! — он в сердцах швырнул цветастый ком на песок. — Да ладно тебе… Вполне себе гранж… В тренде! — покатываться Зарик перестал, но в глазах плясали весёлые черти, да и он губу то и дело прикусывал — еле сдерживался от ухмылки. Поднял штаны, растянул на пальцах прорехи, глянул через них на солнце. — Мда уж… Аппетиты у этой мадам ещё те… Кстати, где она? — парень закрутил белобрысой башкой. С длинных прядей полетели капли воды — прямо Грине на грудь, на разогретые солнцем плечи. Пегая под шумок смылась, зато на смену ей из орешника вывалилось целое семейство: здоровенный вихрастый козёл с загнутыми на спину рогами, за ним — крутобокая матрона с тяжёлым выменем и шустрый голенастый отпрыск. Зарик покосился на козла, снова фыркнул: — А мужчина-то знатный! Орденоносец: вон, вся борода в репьях. Многократный кавалер. И подружка ему под стать! — Орденопросец! — пробурчал Гриня, принялся торопливо натягивать на себя многострадальные шмотки. — Это старой Акулихи козы. Она тут неподалёку на хуторе живёт, скотину держит. И пасёт сама… Так что сматываемся, да побыстрей! Где стадо — там и бабка. А у неё язык — что помело: замажет — не отмоешься. Ну, давай, живо-живо! Он подхватил с песка Зариков рюкзак, закинул себе за плечи, снял с подножки Ямаху и быстро покатил её к просеке. Парень едва поспевал следом. Леший покосился на него: — Ты чего там в свой сидор напихал? Кирпичей? — Ну почему сразу кирпичей? Я ж не на стройку собрался, а в экспедицию… — Какую ещё икс-педицию?! — Поисковую. Экс-пе-ди-цию, - по слогам, ровно малому дитю втолковал Зарик Грине. — Но твой вариант тоже ничего так! Хы! Педиция! — он хрюкнул. — Смахивает, на то, чем мы занимались. И это было круто! Аай! — парень едва увернулся от затрещины. — Держи при себе свои грабли! — он насупился, зашагал по другой стороне лесной колеи, сшибая кедами цветущие былки. — Будешь трепаться — убью! — мрачно повторил Гриня своё давешнее обещание. — Но тебе же понравилось! — Светозар зыркнул на него из-под чёлки. — Мало ли что. Ненормально это — всяческий срам в рот тянуть, — леший почувствовал, как кровь жаркой волной ударила в голову, как вспыхнули щёки. Быстро отвернулся. Однако шкет, похоже, заметил. Поинтересовался с ехидной такой ухмылочкой: — А если не в рот? — А куда? — Гриня изумлённо распахнул глаза, но тут же спохватился. — Ай, ладно. Проехали! Так что там у тебя за поклажа? Али секрет? — поспешил он сменить тему. Зарик искоса глянул на него, хмыкнул, но подначивать больше не стал. Покладисто ответил: — Да какой секрет! Снаряга. Спальник, фонарь, хавчик… — парень принялся перечислять, загибая пальцы. — Компас, карта, лопатка… Ещё по мелочи всякого… Самое тяжелое там акваланг, конечно. — Акваланг?! — леший вытаращился того пуще. — А чего не лодка подводная? — он ухмыльнулся. — Лодку нести неудобно — за сучки цепляется, — Зарик осклабился в ответ, хитро подмигнул. — Да и не насосал я ещё на лодку! — поганец показал Грине язык, загодя ломанулся в сторону. Леший только под ноги сплюнул. — Ты что же… со всеми таким макаром расплачиваешься?! — он недоумённо разглядывал пацана, ровно диво какое. «А ведь и впрямь диво!» — подумал. Таких, как этот тип, ему встречать прежде не доводилось — ни в этих краях, ни даже в дороге, когда ездил с байкерским клубом. «Может, он сумасшедший какой?! Ни стыда, ни страха не ведает! Ведь есть же юродивые…» Юродивый тип лишь пожал плечами и выдал меланхолично: — Ну почему со всеми? Только с теми, кто нравится! — он сиял, будто начищенный пятак. Ну вот как есть псих! «Нравится!» — Гриню вновь обдало жаром. Глаза заволокло пеленой. Леший обречённо сморгнул и буркнул: — Н-назола! Ладно, давай, забирайся в седло. Подброшу, куда тебе надо… В деревню? Они уже выкатили байк на высокий сухой взгорок. Можно было ехать, но Гриня всё отчего-то медлил. Парнишка же и вовсе отступил от него на пару шагов, о чём-то напряжённо раздумывал, враз растеряв всю свою дурную весёлость. Потом решительно потянул лямку рюкзака к себе. — Спасибо. Я лучше сам пойду. Мне ведь не в Дивнозёрье вовсе надо, а в лес. Тут недалеко развилка как раз — по ней и двину, в сторону старой вырубки. А мотоцикл твой там никак не пройдёт. Увязнет нафиг. Жалко, — он сник. «Старая вырубка… — Гриня лихорадочно прикидывал. — Ельник, охотничья заимка… А за ней… Болота!» — он вскинулся: — Тебе что, в Мокшиных топях мёдом намазано?! Ты чего опять туда лезешь?! Смерти ищешь? — Не-а. Не смерть. Легенду. Впрочем… — Зарик весело тряхнул головой. — За такую цель мне и жизнь отдать не жалко! Серые глаза его ярко вспыхнули. Вскинулся подбородок, тощие плечи развернулись. Гриня невольно залюбовался: ровно жеребёнок-годовик перед ним встал: тонконогий, точёный, порывистый. Ещё и грива эта льняная, стянутая на затылке в хвост. «Вот как есть жеребёнок! И такой же дурной. Пропадёт ведь… ни за что ни про что… Жалко!» Он глубоко вздохнул и сказал: — Что там за легенда в болоте? С аквалангом или без — в трясине ты всяко сгинешь. И концов не найдут! Ты хоть сказал кому, куда путь держишь?! Зарик хмыкнул: — Ну… Тебе вот сейчас говорю. Ещё деду записку оставил… Только ему по барабану, небось — с вечера сивухой своей накачался, без задних ног спит. По крайней мере, когда я уходил, — спал. И храпел что твой трактор! — М-да уж… — процедил леший. — А кроме деда у тебя родня есть? В городе там… Али ещё где? Мальчишка разом весь как-то сник. Ковырнул дёрн носком старого кеда. — Нету родни никакой. Интернатовский я. Так что никому особо не сдался и переживать за меня не будут. Да и ты не парься особо. Езжай! — он махнул бесшабашно рукой и попытался отнять у Грини рюкзак. Не тут-то было! — Ну, во-первых, мне сдался. А во-вторых… Хотя бы деда своего пожалей! Он у тебя старый, небось, немощный? — Это Михалыч-то?! — Зарик фыркнул. — Да не… он нормальный мужик, крепкий. Если б ещё не бухал! Только он не мой дед вовсе. Так… седьмая вода на киселе. Я к нему вписался на время практики — так он плату с меня потребовал, прикинь! Тоже мне родственник! — пацан цыкнул слюною под ноги. — Вот если бы баба Уля была жива… *** Баба Уля… Баб-уля… Бабулечка… С неё-то всё и началось. Была еще Баб-Аня, бабы Ули старшая сестра — жила по соседству. И дедушка Яша, сухонький проворный старичок, — меньшой брат их. Бабуля, бабаня и дедяша — Зарькины опекуны и ангелы-хранители. Как же ему их не хватало порой! Особенно накатывало по ночам, в стылой, провонявшей хлоркой интернатской спальне, когда часами ворочался без сна и глухо всхлипывал, уткнувшись в казённую подушку. Вспоминал. Бабулин дом в деревне со сказочным названием Дивнозёрье. Нарядный, с расписными наличниками, резным петухом над крышей. Сирень у крыльца, домотканые половики, печку, рыжего кота Фёдора — как уютно тулился он под бок, месил лапками. Видно, тоже выпрашивал сказку. А сказки сказывать бабуля была мастерица! Про Дивье царство, про Навь, про яблоню с хрустальными листьями, — нигде и никогда больше Зарик не слыхал таких чудных историй. А уж как пели они — с бабаней на два голоса: будто два серебряных ручейка сливались в одну чистую реченьку, журчали, баюкали. Дедяша играл на баяне. Сперва доставал его бережно из потёртого кофра. Как живого, оглаживал мозолистой задубелой ладонью, ласково похукивал на ряды блестящих кнопочек, протирал их обшлагом рукава — инструмент тихо ахал ему в ответ, разворачивая мехи, нежно попискивал от удовольствия. Вспыхивал перламутром. Зарик глядел на этакое диво, затаив дыхание. Ярко-красное нутро складок раскрывалось и снова пряталось за узкими чёрными рёбрами, дедяшины пальцы порхали по кнопкам — так рождалась музыка. Веселила, печалила, выворачивала наизнанку Зарькину душу. Хорошо, и больно, и сладко. До слёз. А дедяша знай себе наигрывал, да лукаво улыбался, подмечая, какими глазами смотрит на него внук. А бабушки пели… Но больше всего любил и лучше всего прочего запомнил Зарик не сказки и не песни даже, а историю детства трёх старичков, — быть может потому, что рассказывали они её много раз, очень подробно, торопясь и перебивая друг друга. С жаром твердили, уточняли детали, имена, даты… И никогда не виданное чужое прошлое вставало как живое перед мальчишкой тогда — и много раз приходило к нему потом яркими образами во сне. Он сбегал от реальности в это стародавнее диво, часами корпел над книгами, пытаясь докопаться до сути, разгадать старинную легенду как ребус. Ведь её доказательство: живые свидетели, люди, были его близкими. Заботились о нём. Любили. Лечили, кормили вкусненьким, вытирали протёкший нос, гладили по голове — совсем не так, как замордованные интернатские воспитки. С душой… Бабаня, бабуля и дедяша — они все умерли в одну зиму, один за другим, от какого-то совсем уж зверского гриппа. Зарик тогда тоже сильно болел — выкарабкался только к весне. А ведь не хотел выкарабкиваться! Сутками лежал неподвижным кульком, глядел в одну точку воспалёнными сухими глазами, дышал через раз с тяжелым сипом, — ему грезился старинный город с пылающими куполами церквей, белокрылыми ладьями, скользящими по глади озера, княжеский терем с широким красным крыльцом, витражными окошками. За толстым, леденцово-жёлтым стеклом маячил тонкий лик царевны Ульяны… Бабуля… Она улыбалась ему — и эту улыбку он узнал бы из тысячи! Горы бы свернул — лишь бы ещё пожила. И даже за дурацкое имя «Светозар» — и то он был на неё не в обиде. А ведь горя из-за него в интернате хлебнул с лихвой! — Сфе-еточка, иди к нам! — до сих пор в ушах стоит пришепётывающий голос Друни, прыщавого старшака с неизменным «бычком», приклеенным к нижней губе, мокрой и красной, будто вывернутой. — Или ты Зорька? Будешь наша тёлка! Гы-гы! Не умеешь — научим. Не хочешь — заставим! И ведь заставили же… Зарика передёргивает от одних только воспоминаний. И он отгораживается от них свинцовой оплёткой, витражами, резными ставнями — от тычков и укусов, раззявленных ртов, сальных взглядов, липких чужих рук и слюнявого шёпота. Двери на засов затворены... окна заколочены… Зачинено-заборонено — никто не пройдёт! Стены белокаменные — вражьим стрелам преграда. Одной лишь верой спасёмся! Подошел татарский царь ко граду Великому Китежу, восхотел дома огнем спалить, мужей избить либо в полон угнать, жен и девиц в наложницы взять. Но свершилось чудо великое: зазвонили вдруг церковные колокола, затряслась земля, и на глазах изумленных татар Китеж стал погружаться в воды озера… Китеж-град ушёл под воду, а Зарик-ботаник — в науку. И из всей их интернатской братии стал чуть ли не единственным выпускником, умудрившимся поступить… Ну, не на вышку, конечно, — в колледж. В задрипанную педуху в райцентре. Но специальность культуролога и стала в итоге той ниточкой, которая повела через леса и топи к самой важной тайне его полузабытого детства. К цели всей его жизни. К мечте. *** — Вот такой у нашей сказочки весёлый кончик! — подытожил Зарик со вздохом, подбросил в костёр ещё сушняка. Огонь весело набросился на угощение, вскинул ворох весёлых искр. Гриня поглядел на мальца долго, пристально, подмечая вдруг и осунувшиеся его щёки, и заострившийся нос, и залёгшие под глазами тени — умаялся. Оно и понятно — больше дюжины вёрст уже отмахали. И не по торной колее, а всё больше звериными тропами, да такими, о которых и опытные охотники здесь не слыхивали. Но на то Гриня и леший, чтобы вотчину свою как пять пальцев знать. Знал он и то озеро, которое показал ему парень на карте, — маленькое голубое пятнышко, похожее на птичий глаз. Вот туда-то и надобно было этому малахольному, а вовсе не в гиблую болотину. Гриня с облегчением выдохнул. Старая вырубка, ельник, охотничья заимка, а за ней повернули налево, в дремучие заросли и лютое бездорожье, огибая Мокшины топи по широкой дуге. Глубже и глубже в лес. Туда, где зелёный сумрак и моховые бороды с веток почти до самой земли, где пахло грибами, и прелью; где пищало, шуршало и ухало неведомое зверьё. Но даже в самой густой чаще, в завалах непролазного бурелома вдруг открывались ходы, пропускали хозяина. Зарик шагал позади — след в след. Молча радовался, что хватило ума переодеться: лёгкая энцефалитка, камуфляжные штаны, берцы. На эту снарягу ушла почти вся его стипендия за полгода, но оно того стоило! Они бы и больше прошли, — потеряли время пока ныкали байк под пень-выворотень. А ведь уже не июнь, чай: день на убыль теперь. И едва багровое солнце напоролось животом на верхушки сосен, разбили лагерь, встали на ночлег неподалёку от родника. Гриня натаскал лапника, принёс воды, мелкий сноровисто развёл костёр и приладил на рогатинку котелок, — запахло варевом. — М-м! Каша! С мясом! — леший повёл носом, улыбнулся. — С тушёнкой. Там сои больше, чем мяса, — Зарик плюхнул ему щедрую порцию, протянул вместе с ломтем хлеба. — Лопай! — Ну спасибо тебе, добрый молодец! Уважил! Парень прыснул: — Жуй-глотай-не обляпайся! — вечная их интернатская призказка… — Хм! А вкусно! — Гриня сноровисто застучал ложкой по дну походной миски. — А добавки мне можно? — Да на здоровье! — парень выскреб остатки из котелка. После, помыв посуду, сидели разомлевшие, умиротворённые, молча глядели в огонь. Зарик вдруг встрепенулся: — Хочешь, я тебе одежду зашью? Ну, то, что коза попортила… — он отчего-то вдруг стушевался, глянул на Гриню искоса. Но тот взгляда этого ровно и не заметил, только плечами пожал: — А умеешь? Зарик хмыкнул: — Я когда малой был — раз на заборе повис. Штанами зацепился. Так и висел, пока бабаня не сняла и не отшлёпала. А потом вручила мне нитки с иголкой, ножницы… Заставила пришивать заплатку. Я ей говорю: «Не пацанячье это дело, бабань!» А она ни в какую. Мол, из дома не выйдешь, пока не починишь. Ну, по правде, косяк мой, конечно, был — забор-то соседский. Я туда за яблоками лазил и драпал от ихнего пса. Так что ещё легко отделался. Ну и скилл прокачал в итоге. Не, реально полезный навык! В армии ведь стопудово с подворотничками манать будут… — А ты в армию собрался? — леший стащил с себя тельник, штаны, протянул их Зарику. Сам устроился на куче лапника, скрестив ноги. — Ну… призовут если — пойду. Хрена мне мазаться? — парень достал из рюкзака кулёк с лоскутками и швейными принадлежностями, принялся колдовать над шмутьём, но то и дело отвлекался, прожигал Гриню быстрыми взглядами из-под ресниц, покусывал губы. Леший не выдержал, вспылил: — Что, узоры на мне нарисованы?! Зарик побагровел, сглотнул нервно — на тонкой шее дёрнулся кадык. — Нет… — выдохнул он еле слышно, потупившись. — Но ты очень красивый. Как бог. Лесной бог. Какой-нибудь Кернун. Кернуна Гриня не знал, но слова про лесного бога ему польстили, — он даже приосанился малость, расправил бороду пятернёй. — А ещё ты добрый и сильный, — продолжал парень, и голос его обрёл прежнюю звучность. И даже костёр, будто напитавшись ей, полыхнул, разгорелся жарче. — Знаешь… у меня в жизни было всякое. Плохое… хорошее. Плохого, пожалуй что, больше. Но именно поэтому я не хочу вспоминать его. Вот прям-таки нарочно стираю. Я убегаю и прячусь, да, — но никогда не вру. И я не шлюха, не псих. Хотя… даже если и шлюха, так что?! — он вскинул на лешего яростный взгляд, странно пылающий от непролитых слёз и отражённого пламени. — Что с того, что я вечно залипаю не на тех, доверяюсь не тем, огребаю за это… Я всё равно хочу верить! А иначе… зачем вообще жить, если думать, что всё вокруг дерьмо и все мудаки?! Тупо делить на чёрное и белое, я в курсе, что есть всякоразные цвета. Но жизнь — это то, что ты о ней думаешь. Поэтому мне проще так. Вот ты мне помог — и я теперь всегда, сколько жив буду, столько и буду помнить твою доброту. И можешь мне в морду дать за мои гляделки — всё равно! По щекам его побежали две ярко-оранжевые блестящие дорожки. — Вот как есть малахольный… — Гриня с усталым вздохом поднялся, неловко притиснул к себе белобрысого дурня. — Ну чего ты ревёшь?! Да смотри сколько влезет — хоть засмотрись. Мне не жалко! — он гладил вздрагивающие плечи, спину, разлохмаченную макушку. — Ай! Леший дёрнулся, отстраняясь невольно. И они оба уставились на золотисто-смуглое плечо, на котором набухала алая бусинка крови. — Извини… Это я… Иголку не успел убрать. Я случайно! — мальчишка стушевался, заморгал виновато-растерянно. И вдруг, по какому-то внезапному наитию, придвинулся, провёл кончиками пальцев по руке Грини — от изгиба локтя и выше, и тут же, следом, горячо и влажно — языком, слизнул багровую каплю… По коже побежали мурашки, в паху истомно потяжелело. Гриня задохнулся, выдрал из рук паршивца многострадальные свои штаны, ломанулся в сторону кустов. — Что, всё-таки в морду? — понеслось ему вслед. — Не дождёшься! Н-назола! *** Утро забрезжило сереньким, неясным сквозь туман. Костёр их давно прогорел, — от него тянуло горьким дымком, остывающим пеплом. Гриня безмятежно похрапывал на лапнике, завернувшись в куртку по самые уши — лишь рыжеватый клок бороды торчал из-под воротника. И в такт его храпу насвистывала какая-то пичуга. Только и слышалось: — Хр-р! Тюить! Хр-р! Тюить! Зарик тихонечко прыснул. Птица смолкла. — Хр-р-р-пш-ш-ш! — выдал Гриня могучее соло. В спальнике было тепло. Вставать не хотелось. Зарик терпел до последнего, наконец не выдержал, выпростался по малой нужде. Натянул торопливо берцы. Да вот только отойти далеко не успел: натолкнулся взглядом на гостью. Махонькая — от силы по колено ему росточком старушонка стояла на краю поляны, таращила из травы угольно-чёрные круглые глазки, утонувшие в сеточке морщин. Тонкими корявыми ручками прижимала к груди подвядший лист лопуха, переступала кривыми ножками. Коленки у неё были вывернуты назад — как у птицы, и спутанные жидкие волосёнки стояли дыбом, торчали вверх, опять же как птичий хохолок. Широченный лягушачий рот от уха до уха задорно скалился, поблёскивал мелкими зубками. Бабулька повела ноздреватым носом из стороны в сторону и внятно сказала: — Шиш тебе! — погрозила узловатым длиннющим пальцем. Гриня чихнул и проснулся, рывком сел. Зарик метнул быстрый взгляд через плечо на него, потом обратно на старушку. Та исчезла — только жёлтые головки зверобоя покачивались. — Это кто тут сейчас был?! — поражённо выдохнул парень. Отлить ему уже не хотелось. — Мутант? — Почему мутант? Обычная шишига. Их по лету много тут ходит. Яйца кладут, кормятся опять же. — А вон там, в дупле кто? — Зарик ткнул пальцем в сторону старой ольхи. Из чёрной расселины на стволе высунулась продолговатая мордочка, вся в чешуйчатых зелёных наростах, сердито плямкнула толстыми губами, наставила острые рожки. Леший скорчил сердитую гримасу, цыкнул в ответ. Мордочка скрылась. — Осочник это лесной. Гнездо себе свил... Подожди-ка… Ты, выходит, их видишь?! — Ясен пень, вижу, раз спрашиваю! — И не боишься? — Гриня хмыкнул. — Да они не особо страшные, — парень пожал плечами. — Стрёмные, конечно. Но ведь это на мой вкус. Для кого-то, может, вполне себе красавцы писаные. — Ну-ну! А раньше ты видел таких? — леший принялся торопливо укладывать вещи обратно в рюкзак. — Нет… Никогда. Разве что в инете читал немного, картинки попадались... Из раздела славянской нечисти. Ну и по истории искусств проходили. В общих чертах. Но их не так ведь совсем описывают! — Напридумывали невесть чего — вот и описывают. Кто во что горазд. Больше верь этим россказням! Не положено простым смертным навьих тварей разглядывать. Это… другие материи. — Гриня быстро скатал спальник Зарика, затоптал кострище, вылил в него воду из котелка. — Пошли отсель! — скомандовал, а сам всё на кусты озирался с тревогой, что-то в них высматривал. — Пока родители не прилетели. Энтого, который в дупле. Решат, что гнездо разоряем — мало нам не покажется! — Но я ведь разглядел их сейчас! Сам! И это не глюк был! — парень едва поспевал за ним. Гриня лишь отмахнулся, как от надоедливой мухи: — Ну, значит, ты не простой. Или не смертный. А вот с какого перепугу в тебе такие способности именно теперь открылись, я уж не знаю… Хотя стой! — он хлопнул себя по лбу. — Кровь! Ты вчера моей крови отведал! Ду-убина! — Но я же чуть-чуть совсем! Подожди… — Зарик распахнул глаза изумлённо. — Так ты что… тоже?! Тоже не человек?! — Лешак я! — простонал Гриня. — Хозяин лесной. А ты — самая что ни на есть дурья башка! И какого дуба я связался с тобой — ума не приложу! *** Какое-то время шагали молча. Зарик напряжённо прислушивался к себе. Но вроде как всё было по-прежнему. Ничего не болело, не ныло. Голова не кружилась. Тошноты вроде тоже не было. Разве что немного сосало под ложечкой: ведь не позавтракали, сразу тронулись в путь. Он пошарил по карманам, выудил шоколадный батончик. Развернул обёртку, разломил пополам, протянул одну половинку Грине, вторую отправил себе в рот. Попустило немного. Леший вздохнул: — Придём уже скоро. Там и поедим. Если повезёт — можно рыбы наудить. Уху сварганим. Твоя сладкая штуковина вкусная, конечно, но мне на один зуб. Зарик молча кивнул, соглашаясь разом со всем. Гриня же тем временем продолжал: — Я, кстати, всё спросить хотел: с чего ты решил, будто именно это озеро тебе нужно? Тут по лесам вон сколько разбросано… и озёр, и болот. И водохранилище даже есть. Почему именно Белое? Парень пожал плечами: — Кое-что старики мои рассказали, а до остального сам докумекал, когда документы разгребал. Вот смотри! — он выудил из кармана телефон. — Тут сеть не ловит, конечно, но я себе в виде документа сохранил: «Воды озера никогда не мутятся, что ни бросишь в них - не принимают: на другой день брошенное волной на берег выкинет. И то озеро по имени старорусского бога Светлым Яром зовется…» — Сечёшь? — Не-а… — Гриня поскрёб в затылке пятернёй. — Это ведь другое совсем место! — Так в том-то и дело! — Зарик просиял. — Другое! И все ищут Китеж-град совсем не там, где он был! На Светлояр в Нижегородскую область, знаешь, сколько экспедиций отправляли учёные! И бурение берегов проводили, и раскопки, и водолазов на дно спускали, и батискаф. Там же больше тридцати метров глубина! Вот только на дне ничего, кроме коряг, не нашли. И археологи нифига не нарыли. Ни единого черепка! Попы, конечно, твердят, что нечестивцам, мол, и не положено святой город видеть. Только фигня это всё! А вот молочные реки из сказок — правда. Вот как ни странно, — он лукаво покосился на Гриню. — У славян есть легенда о Беловодье, чудесном крае, земле святых. И она переплетается с преданиями о Китеже, городе праведников. Иногда из этих историй даже выходит, что Беловодье и Китеж — одно и то же. Так вот! У дедяши моего старая карта была, ещё дореволюционная, он мне показывал. И на ней озеро Белое было обозначено под другим топонимом — Белый Яр. И рядом находилось поселение Китежское. Которого теперь нет. Всё сходится! Единственное, я долго не мог понять, почему по всем источникам Китеж затонул во времена татаро-монгольского нашествия, а бабаня, бабуля и дедяша оказались здесь, в нашем времени. Они говорили правду: все места, по которым прошли, когда бежали из города существуют, — я проверял! И исторические детали достоверные. Вот только время не сходится. Не могли же мои родичи прожить чуть ли не тысячу лет! Или могли? — Тс-с! Ему в грудь ткнулась упреждающе выставленная ладонь Грини. И тут же донеслись голоса, шум мотора, глухой хлопок… — Браконьеры. Рыбу глушат… Сволочи! Ну, вот тебе и Беловодье-заповедный край… — леший потемнел лицом, сдвинул к переносице брови. — Ещё и пьяные… Зарик тронул его за рукав: — А ты можешь с ними что-нибудь сделать? Ну там, в лягух превратить… Или морок навести какой? Твоя же вотчина! Гриня криво ухмыльнулся: — Вотчина-то моя, только на этот раз мне и делать ничего не придётся. Эти дурни сами себе приговор подписали, растревожили осочников местных. Вон, гляди, целая стая летит! Злые, как черти! — он отвёл в сторону тяжелую еловую лапу, открывая парню обзор. Серебристая озёрная гладь тянулась до самого горизонта, истекала молочной дымкой. Две резиновые лодки, кострище у берега, палатка. Мужики в болотных сапогах копошатся, кого-то разделывают… И по направлению к ним над самой водой, чиркая крыльями, будто стрижи, неслась целая стая изумрудно-зелёных рогатых тварей. Браконьеры их не видели — всполошились в последний миг. Наверно, почувствовали движение воздуха. Или просто скрытую угрозу. Кто-то закричал, пальнул вверх… Но тщетно: уже через секунду не стало ни людей, ни палатки, ни лодок — только разноцветные ошмётки по траве… Осочники заложили изящный пируэт в развороте, перестроились, — слаженно, как боевые истребители на параде военно-воздушных сил, — и умчались, растворились в тумане. Будто и не было их. И только после этого Зарик заметил кресты. Купола разрушенной церкви маячили в белом мареве, поднимались прямо из мелких озёрных волн. Чуть поодаль — прогнившая крыша водонапорной башни, старинная пожарная каланча… А под зеленоватой толщей воды смутно маячили, уходили вдаль ровные ряды крыш, — целые улицы! — Китеж! — ошеломлённо выдохнул парень, потрясенный до глубины души. — Я нашёл его! Как Шлиман свою Трою! — он опустился на колени, прямо в мягко спружинивший мох. Гриня ухватил Зарика за шиворот, поднял и легонько потряс, приводя в чувство. Проворчал: — Я знать не знаю, кто такой этот Шлиман и чего он там отыскал, но в озере этом именно что Китежское, а не Китеж. Село такое. Его в тридцатых годах затопили, когда строили плотину на водохранилище. А жителей расселили по району. Многие как раз-таки в Дивнозёрье осели. Инду… стри-а-лиза-ция это называлось, — выговорил леший по складам сложное слово. — Так что ты лучше историю учи, куль-уролог, а не выдумывай чего ни попадя. — Вот анчутки, шишиги, болотницы, мавки и лешие — это правда. Осочники, опять же. Коловерши есть, домовые, ведьмы… Навь и Дивье царство — тоже. Другое дело — видеть их не каждому дано, и путь туда многим заказан. А про Беловодье твоё и Китеж — не обессудь, не слыхивал. Потому и утверждать про них не берусь. Я леший простой. Говорю только то, что знаю. Без всяких там… фанабериев. Зарик глубоко вздохнул, обессиленно привалился к замшелому стволу, прикрыл глаза: разом навалились тоска и усталость. — Значит, всё зря… — обречённо пробормотал он. — Нет никакой славянской Атлантиды. — Что есть… Чего нет — не нашего разумения дело, — отозвался леший. — Наше дело — идти да искать. Глядишь, чего-нибудь да и отыщется путное. А там уже сам разберёшься: открытие это, неприятности или чудо… И что с ним делать. Мир — он ведь такой… хитрая штука. С подвыподвертом. Только ты решишь, что понял его, исходил вдоль и поперёк — ан нет. Р-раз — и новое коленце выкинет, подбросит тебе загадок пучок! Сиди, распутывай… Да что там мир — я свой родной лес порой не узнаю. Одни только дупла чего стоят! — он покачал головой. — Ладно. Пошли. Будем искать. Китеж твой, Атлантиду, Трою… Всё что угодно. Вместе. — Гриня взял Зарика за руку и крепко сжал его пальцы в своих. — Шиш вам! — радостно пообещала из травы маленькая косматая старушка и погрозила для верности кулачком.