В поисках Китежа

*** — Ну что? Давай обратно, назола? Обидно, конечно, — получается, зря ты квакваланг свой тащил... но лучше уж так, чем к осочникам сейчас соваться. Разворошили их рыбаки, растревожили. Теперь долго ещё лютовать будут. Опасно на озере, когда эти твари гнездуются. Зарик молча кивнул, развернулся на пятках и зашагал прочь от воды. Был он мрачнее тучи: не улыбался, не хохмил, не подначивал лешего. Гриня, глядя на него, упавшего духом, поникшего, тоже приуныл. Так и шли. Торопливо, след в след; ни говоря ни слова. И с каждым шагом тишина эта становилась всё более вязкой, гнетущей. Казалось, даже воздух вокруг загустел. Стал влажным и липким. Тяжёлым. Приходилось проталкиваться сквозь него, раздвигая грудью, как масло. Леший поёжился: не по себе ему было. Птицы умолкли, попрятались; шмели в траве не гудели больше и даже мелкие навьи твари вроде мшастиков и очирышей куда-то все подевались, перестали шнырять под ногами. «Что-то близится… недоброе», — подумалось Грине и все волоски у него на теле, на голове… даже в ноздрях враз встали дыбом. Борода встопорщилась веером. По коже побежали мурашки. Зарик глянул искоса, странно булькнул — и вдруг не удержался, прыснул: — Ебать, ты ёрш, чувак! — заржал уже в полный голос. Леший смущённо попытался пригладить бороду — прижал ладонями к шее. Но стоило отпустить — и она снова вздёрнулась врастопырку, на потеху мелкому. А тот аж покатывался. Согнулся, упершись ладонями в колени. Потом схватился за живот. — Уймись, дурносмех! — буркнул Гриня, свёл брови. Вроде сердито, но губы сами расплылись в ответной улыбке. И даже попустило маленько: не таким уж и тревожным казался теперь лес. «Авось пронесёт!» — ухмыльнулся, сграбастал Зара в охапку, взъерошил его белобрысые патлы: — На себя посмотри! Лахудра! Пацан вывернулся, от души отвесил ему пендаль под зад — звонко вышло, увесисто. — Вот это я удачно попал! — фыркнул и тут же отскочил. — Не-ет! Это ты попал конкретно! — резкая подсечка, захват — и оба покатились по траве, барахтаясь и мутузя друг друга. Зарик только с виду был хлипким. «Соплёй перешибёшь!» — казалось Грине. Ан нет! Жилистый, гибкий, как лоза, он ужом выворачивался, ловко поддавал острыми локтями, коленями. Несильно, в шутку — но ощутимо. И Гриня уже всерьёз начал заводиться, пытаясь его одолеть — не так-то просто это оказалось. А тут ещё, к своему великому изумлению и стыду, он ощутил, как от этой щенячьей возни дёрнулся в штанах, а потом и вовсе колом встал его хер, набух, грозя разорвать мотню. — Ах ты ж з-зараза! — леший попытался придавить пацана — чтоб не рыпался. Тот зашипел как рассерженный кошак, впился ему в руку зубами. Стояка как не бывало! — Да чтоб тебя! — Гриня взвыл, ослабил хватку. И мелкий засранец тут же среагировал: выскользнул, вмиг оседлал, стиснул ему бока. — Что, сдаёшься? — он снова весело фыркнул, раздул ноздри. Ни дать ни взять — норовистый жеребёнок. — С интернатскими шутки плохи, учти! Потом, правда, подутих, с трудом перевёл дух. — Ладно, харэ дурковать! Смотри, походу, гроза собирается, — парень сдул с лица пряди, кое-как собрал лохмы на затылке. — Если дождь ебанёт — нам мало не покажется. Гриня вскинул голову и уставился на горизонт: ведь только-только был чист, без единого облачка, а теперь весь западный край затянуло мглой. Тучи вились и перекатывались тугими жгутами: чёрные, фиолетовые, полосатые… багровые. Тяжёлые, беременные дождём. Они угрожающе нависли над лесом, почти касаясь подбрюшьем верхушек мачтовых сосен. В лицо ударил порыв горячего ветра. Полыхнула зарница — и вслед за ней над озером прокатился далёкий рокочущий гул. Раскат отразился от дальних скал, эхом вернулся назад. Тут же новая вспышка, ближе — и снова глухой голос грома. Вдали, за ельником, упала широкая серебряная завеса. — Тут есть где укрыться? — Зарик тревожно глянул на лешего. — До заимки-то мы точно добежать не успеем. Тот прикинул в уме: — Вообще, есть… только… Но парень его перебил: — Ну отлично! Чего рассусоливать?! — он легко вскочил на ноги, подхватил свой рюкзак. — Погнали, пока не началось! — ухватил Гриню за руку, дёрнул на себя. И тот, растерявшись от такого напора, так и не успел предупредить о странной особенности дуплистых вязов дивнозёрских лесов: им на головы обрушился ливень, хлестнул тугими холодными струями, вышибая дыхание на раз. — Валим! … Направление Гриня угадывал лишь каким-то звериным чутьём: за пеленой дождя уже не рассмотреть было ни тропы, ни озера за деревьями, — лишь силуэты маячили смутно. Леший силком отнял у парня рюкзак, закинул за плечи, да и самого Зарика тянул едва не силком, мотыляя его позади как тряпичную куклу. «Хоть бы не потерялся, не отстал, не сломал себе чего!» — лихорадочно стучало в висках. Бежали, то и дело оскальзываясь на раскисшей тропе, спотыкаясь о корни. Вокруг бушевала стихия. Текли ручьи, пузырились потоки грязи, сломанные ветки и сучья летели под ноги… Гриня потерял счёт времени, выбился из сил. Мокрая одежда облепляла тело, мышцы гудели от напряжения… Он уже и не ощущал их — просто пёр. Как таран, как ледокол через льды… И когда стволы расступились вдруг, открывая поляну и одинокий вяз-исполин посреди неё, леший неверяще ахнул: — Дошли всё-таки! — обернулся он к Зарику. И в ту же секунду раздался треск, мальчишка придушенно вскрикнул, вжался в Гриню: буквально в десяти метрах от них ударила молния. Широкий ревущий столб бело-фиолетового пламени распорол мир от земли до туч, выжег небо. Оно с грохотом раскололось и оттуда сразу же рухнул второй столб огня, чуть поодаль. Третий, четвертый... Казалось, по лесу идёт великан, мерно переставляя гигантские ноги-колонны. И там, где они ступали, вспыхивали деревья, сыпались искры. Обезумев от ужаса, Гриня взвыл, прижал к голове уши. Шерсть на загривке и по хребту встала дыбом. Ослепший, оглохший, последним усилием он сгрёб парня в охапку, закинул его в дупло гигантского вяза, сам рухнул сверху, закрывая от летящей с небес смерти… *** — Блин… Да слезь ты с меня, медведище стоеросовое…. Больно же! — хрипло простонал Зар, пытаясь вывернуться из-под мохнатой туши. — Дай хоть вздохнуть… Ты ж мне отдавил нахуй всё! — А хуй? — с невольным смехом рыкнул Гриня. — И его тоже. Буду теперь евнухом. Если жив останусь… Ну сдвинься хоть немного! — Не могу! Я застрял! — жалобно пропыхтел тот, завозился в расщелине — но всё было зря: толстый медвежий зад закупорил дупло как пробка. Крепко-накрепко. И теперь до скорчившегося на дне Зарика не долетали ни ветер, ни дождь — только горячее звериное дыхание обдавало ссаженный о кору бок. И с каждой секундой воздуха становилось всё меньше. «Так ведь и скопытиться недолго здесь», — мелькнула шальная мысль… плеснула паникой… и, сам толком не понимая, что он сейчас творит и почему, парень изогнулся из последних сил, запустил пальцы в густую, жесткую шерсть, наощупь отыскивая морду зверя, притянул к себе, лаская, почёсывая. Сунулся едва не в самую пасть, обмирая от близости огромных клыков — и лизнул мокрый кожаный нос. Потом тихонечко в него дунул. — Аа-пчхи! — стенки дупла содрогнулись, Зар придушенно охнул, а Гриня-медведь стремительно стал уменьшаться в размерах, — снова принял свой человеческий облик. Сжал мальчишку в объятиях. — Дурень! Ну ты что ж творишь-то такое?! — Но ведь сработало же! — А с этим что прикажешь мне делать? — Гриня ухватил Зарика за запястье, направил его руку вниз, — там снова всё торчало колом. — Ого! — парень ощупал горячий бугор, удивлённо присвистнул. Но не растерялся: мягко сжал пальцы, оглаживая, теребя, обмирая от восторга и вмиг вспыхнувшего желания. — У тебя та-акой дрын! — горячий бесстыжий шёпот лешему в самое ухо. — Да-а! — тот посильней толкнулся Зару в ладонь. — И он хочет! Тебя… — Блядь… Я попал! — смешок… рваный выдох. Голова кругом… Мурашки по коже… Сердце молотит, как бешенное… Пересохло во рту… Он снова лизнул Гриню – на этот раз в щёку. Длинно, жарко. И застонал, ощутив, как у самого истомно и сладко тяжелеет в паху. Заёрзал, стискивая бёдрами стояк. А потом и вовсе осмелел: выпростал Гринин хер из штанов, принялся надрачивать ему — как себе, хрипло пристанывая: уже стояло вовсю — до слез, до боли… и он тоже хотел разрядки, изнывал, сгорая от бьющего по мозгам возбуждения, но не мог даже на секунду остановиться, выпустить этот дивный елдак. Тяжёлый, крепкий, пульсирующий в его ладони. — Чёрт… неудобно же тут… — Да похуй… Дава-а-ай! Да, вот так… вот так… Да-а-а! Мокрые, скрюченные в три погибели в своём тесном убежище, завязавшиеся в какой-то немыслимый узел они целовались, как сумасшедшие, вжимались друг в друга, задыхаясь... Обоих колотила дрожь, но не от холода. Пальцы, языки скользили по коже. Зарик прихватил лешего зубами за нижнюю губу — легонько, — но Гриню накрыло: по телу прошла судорога, жестко сводя напряженные мышцы, он выгнулся, рыкнул — и выплеснул горячее семя… ещё и ещё… толчками… Зарика затрясло в ответ. Внутри у него всё сжалось. И он обспускался, так ни разу и не прикоснувшись к себе, — и леший понял это звериным своим чутьём — его опавшее было естество снова налилось, упруго вздёрнулось. Глаза вспыхнули алым, а густая поросль на плечах, груди и спине побурела, стала медвежьей шерстью… — Ты… ты чего?! — Зарик придушенно всхлипнул, когда получеловек-полузверь подхватил вдруг его и выволок наружу, прямо под хлещущие струи дождя, распластал на траве, тёмной громадиной нависая сверху. «Порвёт же, зверюга!» — заполошно подумал парень, прикусил было запястье, чтобы не заорать, но тут же отпустил. Выгнулся, подставляясь, принимая в себя того, кого так долго и отчаянно хотел. Засмеялся, пьяный от счастья, запрокинул пылающее лицо навстречу летящей с неба воде. Он сейчас тоже… летел и падал… парил, раскинув руки-крылья… и сгорал от этих потрясающих, сладких, мучительных, глубоких толчков. И уже не понимал, где верх, где низ… кто он…. Любил. Отдавался. Был наконец-то счастлив. …гроза уходила всё дальше, растеряв былую ярость и мощь. Гром ещё ворчал, но лениво, почти добродушно. Ливень стих, — и сразу стало слышно, как журчат всюду потоки воды, как шепчет напоенная ими земля. И как настойчиво пробиваются сквозь её тугую жирную толщу упрямые юные травы.