В поисках Китежа

*** Леший всю ночь ворочался, мычал и скрипел зубами. Вечером после проливного дождя они кое-как смогли развести костёр, обсушиться, поужинать. Даже улеглись в обнимку, разостлав расстёгнутый спальник поверх лапника. Вот только Грине никак не спалось. Сумно ему было. Маятно. Наконец он и вовсе не выдержал. Убрал с плеча Зарькину руку, сел. Уставился в темноту воспалёнными сухими глазами. Сгорбился, запустил пальцы в спутанные вихры. Зарик тоже проснулся, приподнялся на локте, удивлённо захлопал ресницами: — Ты чего, Гринь? Плохо тебе? — спросил... участливо так. И от этой заботы, от скрытой тревоги в его голосе, у лешего аж захолонуло внутри. Стало ещё гаже. Он застонал сквозь сжатые зубы: — Отстань, а? Назола... Но пацан не послушался. Притиснулся, обнял сзади, жарко задышал в самое ухо — прямо как там, в дупле. И сразу встали дыбом волоски на затылке, побежали мурашки по коже. «Вот только этого не хватало, когда и так...» — он двинул мальчишку локтем. Думал, что несильно, однако не рассчитал — тот упал навзничь. Уставился потрясённо и растерянно широко распахнутыми глазищами: мол, за что?! — с неподдельной немой обидой. Гриня отвернулся, уткнулся лицом в колени. Глухо буркнул: — Извини. Ты ни при чём тут вообще. Просто я... верней, Катя... — он задохнулся, смешался. — Ах, Ка-атя! — мелкий понимающе хмыкнул. — Ну, так бы сразу и сказал. Типа, «я натурал, у меня девушка, все дела. Отвали-педрила!» — он коротко и зло хохотнул. — А ты вообще спрашивал о моём семейном положении?! Может, у меня трое лешачонков, мал мала меньше, по лавкам сидят: тятя, тятя, сделай нам свистульку! — Гонишь! — Да если и гоню, — леший вскинулся, — то ты только и делаешь, что напрыгиваешь на меня со своими дурными хотелками. Как глухарь на токовище. Губы Зарика побелели. — А ты, значит, совсем не хотел?! Тебя, бедного мишку, принудили, доброй воли лишили! Гнусно снасильничали, измахратили всего, — голос парня звенел, каждое слово сочилось ядом. Гриня застонал, с силой дёрнул себя за бороду: — Да в том-то и дело, что хотел! И хочу! Да так, что дым из ушей валит. И понимаю, что это чёрт знает что, наваждение... что не надо так — а всё равно. К тебе тянет. Ёо-олки! Раньше ж было всё просто. Вот я, вот любимая — мы на байках вместе гоняли, путешествовали... но я же не могу без леса всё время. Вернулся вот, — он сник, покаянно повесил голову, — а Катерина дальше поехала. А потом я узнал, что она с другим. Своими глазами видел! И тогда выгорело всё во мне. Выжгло… как молнией. Я даже в омут хотел… И вдруг ты. В болоте тонуть надумал. И мне как-то не до омута уже стало… А теперь вот и к тебе тянет — но и её забыть не могу. Всё мучаюсь. Изнутри раздирает прям. А ещё я будто другими глазами посмотрел: а что если и она так мается? И захочет вернуться, а я... — он рванул на груди тельник, будто тот не давал дышать. — Ты вот говорил надысь, что мир не чёрно-белый, и упрощаешь его нарочно, мол, так легче и понятней живётся. Но я-то на полном серьёзе считал, что всё и впрямь просто: любовь — хорошо, измена — плохо. Вот свои, вот чужие. А на деле оказалось… Зарик вздохнул: — Это потому, что мы люди. А ты — сущность лесная. Менталитет другой. Но чем больше ты с людьми хороводишься — тем больше в тебе человеческого, я думаю. Ты смотришь в бездну, она смотрит в тебя — и вы отражаетесь друг в друге. Слыхал про такое? — Не... — Гриня почесал потылицу, потупился. — Ай, забей. Давай-ка лучше спать, дубинушка-ухнем. Утро вечера мудренее. Я ж тебя в ЗАГС не тащу, в самом-то деле… А и тащил бы… ладно, не важно. В общем, не тороплю никуда и ни к чему не принуждаю, понял? Ты хотел, я хотел — и у нас получилось. Бог сказал: «Заебись!» — и всё заеблось! Вуаля! Химия! Но я же не дурак, не вчера родился. Понимаю, что есть обстоятельства, есть наше прошлое... Его не забудешь, не перечеркнёшь. Но ведь благодаря прошлому мы — это мы. — Ну... да, пожалуй… — леший стушевался. Зарик тихонечко фыркнул: — Не пожалуй, а точно. Я, знаешь ли, тоже не подарочек! — он легонько куснул Гриню за ухо. — И клин клином — вполне себе терапия. Но ты уж сам подумай и реши, чего тебе от жизни надо, кого ты хочешь. Ну или не решай — время само покажет. Донт ворри — би хэппи. Сечёшь? — Это по-каковски? — По-аглицки. Не парься, значит. Не бери в голову — бери в рот. — Ты опять?! — протянул леший грозно. — А я чо — я ничо! — мелкий шельмец снова прыснул, придвинулся, стиснул Гриню в объятиях. И тот не выдержал. Растаял, обнял его в ответ. И ощутил, как заполошной птахой под ладонью колотится сердце. *** Светозару в эту ночь снилось недоброе. Странное. Густой туман стелился над их деревенским погостом, размывая очертания чахлых тополей, пирамидок и памятников. От ворот кладбищенской ограды петляла по выжженному полю дорога. Жёлтая раскисшая глина комьями липла к ногам, мешала идти. Зарик, — во сне он снова был мелким сопливым пацанёнком, — увязал, буксовал в этом месиве и никак не мог поспеть за уходящими от него прочь бабаней, бабулей и дедяшей. А те брели себе потихонечку, бережно поддерживая друг друга. Даже не оборачивались на него! И до того Зарьке стало обидно от такого вот безразличия родных, что едва не заревел он в голос. Вот только голоса-то не было! Он поскользнулся, упал, забарахтался в грязи, судорожно и немо разевая рот, будто рыба, выброшенная на берег. Рванулся из последних сил — побежал уже не по разбитой грунтовке, а по стерне. И вроде даже начал догонять стариков. Дедяша обернулся, махнул ему весело: поспешай, мол. «Ну подождите же!» — больно кололо в боку, дыхание перехватывало… Но всё зря: он опять потерял своих из виду. Теперь уже насовсем. Не стало вдруг ни жнивья, ни дороги — глухой чёрной стеной поднялся вокруг непроглядный лес. «Бабанечка… бабуля… Ну где же вы?!» — мальчишка потерянно озирался. А по земле уже полз треклятый туман — настиг-таки. И стоило ему коснуться стволов, как те белели и проседали, таяли, растекаясь в вязкую аморфную массу. Вековые ели, сосны, кряжистые лиственницы… Всё растворилось, смешалось. Стало надвигаться на него широким округлым языком, гигантской тягучей каплей — медленно, неумолимо. — Вот такое у нас Беловодье, малыш! — кто-то загоготал голосом Друни, заблеял по-козлиному. — Добро пожа-а-аловать, Све-етик! Зарик кинулся прочь, задыхаясь от ужаса. Вскрикнул. И неожиданно понял, что голос вернулся к нему наконец! — Кисельные реки! Молочные берега! — заорал отчаянно во всю глотку — и сам проснулся от этого вопля. Сел с бешено бьющимся сердцем. Счастливый, что жив, что выбрался, что страшный текучий лес оказался только кошмарным сном. Или нет? Зар нервно пригладил торчащие в стороны патлы, огляделся вокруг. Огромная старая сосна сломалась посередине. То, что от неё осталось, торчало из земли, словно неаккуратно заточенный карандаш, и поблескивающая древесина на изломе казалась беззащитно-белой по сравнению с потемневшей от времени и непогоды корой. Верхушка рухнула в лиловые заросли леспедецы, переломав и смяв пышные кусты. Очертания огромного вяза с чёрной расщелиной на стволе ещё угадывались, но вот дальние деревья и подлесок уже полностью утонули в непроглядном перламутровом мареве. Туман клубился, накатывал из чащобы пластами. И лешего рядом не было. — Гринь? — позвал парень, холодея от одной лишь мысли, что его бросили здесь одного. Но лешак отозвался сразу же и охотно, вынырнул из густой пелены. — Да здесь я, здесь! Не дрейфь! — опустился рядом на лапник, взъерошил Зарику вихры на макушке. — Никуда я от тебя теперь не денусь, назола. Вроде и весело сказал, но глаза его парню не понравились. Больные они какие-то были, тревожные. И тени чёрные под веками залегли. «Может, от бессонницы? С нервяка… Вон как загонялся ночью! — попытался Зар себя успокоить. Не вышло. — Нет… не вяжется что-то». — А чего ты там рыскал-то? — решил он спросить напрямую. — Да так… неважно… И завтракать вовсе не захотел. А потом выкинул такое, от чего у Зарика по спине побежали мурашки: медленно, будто сомнамбула, прошёлся по краю поляны, ещё и ещё, накручивая круги, по спирали утаптывая серебряную от росы траву. «Пиздец. А сон-то, выходит, в руку» — мрачно подумал парень и принялся торопливо собирать пожитки. А Гриня всё кружил и кружил на одном месте, то и дело вскидывая голову, озирался тревожно, потом снова принимался нервно вышагивать, пристально глядя себе под ноги. — Эй, ну ты чего? — Зарик не выдержал, тронул его за плечо. — Что-то потерял? Случилось что? — Да, — глухо выдавил леший. — Я дорогу больше не чую. И в ответ на недоумённый взгляд парня добавил: — Понимаешь, я же хозяин. Это… как в собственной комнате заблудиться. Ослепнуть, потерять осязание. Но я ведь вижу! Вижу — и не узнаю. Это не мой лес! Какой-то другой, чужой. Наши места я как свои пять пальцев… чувствую прям. Ведь мы же, лешаки, так устроены: на другом конце чащи дерево рубят, а у меня внутри отзывается. Я — часть леса и лес — часть меня. Мы связаны! Едины. Вот рука моя, вот нога, вот лес… — он повёл вокруг себя широким жестом. — Я его голос, разум, сердце. Защищать его должен, беречь… Это для меня как дышать — моё естество, предназначение. А вот с этим я созвучия не имею. Оно как морок… или… — Как голограмма! — потрясённо выдохнул Зарик. — Почему? Кто голый?! — Гриня вытаращился на него, как чумной. — Да не голый, блин! Вечно ты… — парень махнул рукой раздражённо. — Это иллюзия так называется, — он быстро пересёк поляну по диагонали, нырнул в густые заросли леспедецы и… пропал. *** Леший ломанулся следом. И в какой-то момент ему показалось, что он разрывает лицом и грудью тонкую тугую пелену… паучьи тенёта… Гриня невольно зажмурился, а когда вновь открыл глаза — ахнул. Это и впрямь оказалась не его вотчина! Здесь уже не висел тот странный туман — ровно отрезало его; но и зелени не было тоже. Ни единого листка, ни единой живой хвоинки — лишь бесчисленные чёрные стволы с седыми бородами мха, повисшими до земли. Мёртвые деревья гнулись во все стороны, бугрились наростами, сплетались, вздымая к низким тяжёлым тучами покорёженные ветви — будто в истовой безумной мольбе. Даже небо в этом странном краю выглядело чужим: сквозь облака сочился болезненный серовато-зелёный свет. Мутный, тревожный. И пахло здесь тяжело: острым мускусом, гниющей падалью. Дурное, недоброе место. Гиблое. Зарик испуганно заозирался вокруг, потом придвинулся к Грине. — Где это мы? — вымолвил помертвевшими губами. — Ты знаешь? Бывал тут раньше? Леший молча покачал головой, притиснул парня к себе: по-за шкуре мороз. Нехорошее он чуял вокруг, злое. Ещё не разобрал толком, что, но уже знал: за ними следят. И хуже того: в кольцо взяли. Значит, несдобровать. «Живыми бы выбраться!» — только подумать успел — как раздался лихой разбойничий посвист. Из-за рыжих ноздреватых валунов взвились в воздух охотничьи сети, ощетинились рогатины, колья. — Зарик, беги! — рыкнул он во всю мощь медвежьей глотки. Вмиг обернулся зверем, вздыбился, на задних лапах попёр на противника, готовый принять бой. Прикрывая собой мальчишку. Но чужаки оказались быстрее. Захлестнули их обоих арканами, спеленали тенётами. Скрутили верёвками по рукам и ногам. Улюлюкали, выли. Колотили дрекольем, дубьём, тыкали в бока пиками. Навалились скопом — гибкие тёмные тени. Лиц не разобрать: сплошные лохмотья, косматые бороды, шерсть… Грине сперва вовсе показалось, что пни-выворотни вдруг ожили, обернулись безумной нечистью. Но от этих разило немытым телом, застарелым потом, дымом и истлевшим тряпьём. «Нет… не коряжины это… Другое… Вот только что?!» — силился он сообразить, но тщетно. Зато смог-таки выпростать правую лапу, от души полоснул когтями зазевавшегося охотника. Тот взвыл, зажимая ладонью вывалившиеся кишки. Рухнул как подкошенный. В ноздри ударил запах горячей крови — и Гриня-медведь обезумел: заревел, разрывая путы, подмял под себя ещё одного чужака, одним ударом ломая тому хребет, — и пошёл крушить налево и направо в слепой ярости. И грязные твари дрогнули, расступились в страхе — он воспрял, почти поверил, что сможет взять верх, и выберутся они живыми из этой бойни. Зря. Под ноги метнули бревно-суковатку, и чёрный стальной шар на цепи просвистел, врезался под дых, ломая рёбра. Кто-то напрыгнул на него сзади — шею захлестнула широкая ременная полоса с шипами. Горло ожгло острой болью, перехватило дыхание. Гриня глухо рявкнул и осел, враз обессилев, — потемнело в глазах. И последнее что он увидел — белое как мел лицо Зарика, отчаянно рвущегося из сетей… *** Связанных пленников волокли через лес. И Светозар, сам от ужаса и боли едва живой, всё вглядывался в неподвижную медвежью тушу. Силился понять: жив ли Гриня, дышит ли ещё? Жуткие деревья-калеки расступились, открывая почерневший частокол из брёвен, потом тын, а за ним уже — широкий приземистый сруб, сырой, тёмный двор, усеянный обглоданными костями, покосившиеся сараи, колодец… И — внутри у парня похолодело, — две огромные клетки, сваренные из железных полос. Вот только одна была уже занята: в углу притулилась куча тряпья. Зарик углядел торчащую оттуда кисть, — тонкую, полупрозрачную, с выпирающими синеватыми венами. По ней только и смекнул, что узник — человек, а не зверь. Их с Гриней зашвырнули в соседнюю клетку, так и не развязав. Не оставили ни воды, ни пищи. Упала решётка, лязгнул засов — и всё. Ловчие ушли, не сказав ни слова. Зарик застонал, завозился, пытаясь хоть немного ослабить узлы. Путы остро врезались в тело, нестерпимо жгли кожу на запястьях. И до одури было страшно за Гриню: тот так и не пришёл в себя, не шевельнулся даже. Из медвежьей ноздри сочилась тонкая струйка крови — под мордой уже собралась небольшая лужица, начала густеть… Жирная навозная муха загудела, присела на край, деловито потёрла лапки. — Вот блядь же ж… — вырвалось у парня обречённо. «И ведь даже на помощь нет варианта позвать. Вещи, телефон — всё пропало. Нас здесь вовек не найдут! — Зарик мрачно прикидывал. — Ни спасатели, ни МЧС. Да и где это «здесь»?!» А может… «когда»?» То тряпьё, что было на их похитителях… Какие-то дореволюционные рубахи, порты, армяки — музейная древность. Да и оружие… Ни одного огнестрела! «Может, это, конечно, и реконструкторы… Но морду-то зачем по-настоящему бить?! И, главное, за что?!» — в носу засвербело, перед глазами всё поплыло. Зар сморгнул непрошенные злые слёзы: не время сейчас нюни распускать! Закусил губу, извернулся, притиснувшись спиной к решётке, принялся перетирать об неё верёвку. — Ох и не завидую я вашей участи, молодой человек! — за спиной раздался скрипучий старческий вздох, и надтреснутый голос тихо продолжил. — Своей, впрочем, тоже. Но я-то уже отмучался. А вот вам и вашему другу всё ещё только предстоит. Злая, злая судьба… Не в добрый час вы в наших краях появились. Зарик вздрогнул. Выгнулся, запрокинул голову, силясь рассмотреть соседа. Тот только хмыкнул на его потуги: — Оставьте это. Пустое. Ну право, не утруждайте себя. Лучше послушайте, что я вам сейчас расскажу. Пока есть такая возможность. Парень замер. Напрягся. Весь — внимание. Одними лишь губами вымолвил тихо: — Дяденька, а вы кто? — Хех! Дяденька… Не самая удачная формулировка. Вы ещё скажите «товарищ»! — раздался смешок… будто гитарная струна задребезжала. — Гораздо интереснее — зачем я. И почему вы. Очень важно правильно задавать вопросы и расставлять приоритеты! Эта странная манера изъясняться напомнила Зарику Давида Яковлевича, универского профессора, однажды выступавшего в их колледже на конференции — весь курс культурологов отправили слушать лекции этого приезжего светила. Кто дремал, кто зависал в телефоне — и один только Зар сидел, раскрыв рот, навострив уши. Боялся упустить хоть слово… — Вот вам фамилия Багницкий о чём-нибудь говорит? Или, может быть, прозвище «дикий пан», а? В памяти всплыло что-то неясное, смутно знакомое. Зарик зажмурился, силясь вспомнить. — Дикий пан… Дикий помещик… Это что-то из Салтыкова-Щедрина, да? — Ну, не совсем! — снова дребезжание струны. — С паном Багницким всё было гораздо, гораздо интереснее! И страшнее. — А при чём здесь… — При том. Пан Багницкий — хозяин этого места. И вы, на свою беду, угодили прямёхонько к нему в лапы. И вряд ли теперь отсюда вырветесь. А всё потому, что дупла… — он доверительно понизил голос. Спину продрал мороз, — таким тоном это было сказано. И вдруг в памяти ярко встало перекошенное лицо Грини, который тоже что-то пытался ему про вязовые дупла втолковать. Упавшим голосом Зарик озвучил внезапную свою догадку: — Так дупло — это, получается, портал, да? Мы прятались там в грозу — и поэтому оказались на другой стороне?! В другом мире? … Или… в другом времени? — В точку! — старик просиял. — Дивнозёрье, его окрестности — вообще очень интересное место с точки зрения пространственно-временного континуума. Здесь сходятся векторы сразу нескольких измерений, существует разветвлённая система переходов. Так-то это аномалия, конечно, своего рода. Этакий перекрёсток, да ещё и слабо контролируемый. А ведь на перекрёстках, как известно, водится нечисть. Так вот, пан Багницкий… Договорить он не успел. Торопливые шаги со стороны дома, свист, звук удара по прутьям клетки — и старик испуганно смолк. — Дедушка! Дедушка, что с вами?! Чья-то рука с силой вцепилась Зару в волосы, рванула, заставляя того запрокинуть голову. — Ну, здравствуй, ясочка! — вкрадчивый шелестящий голос над самым ухом. — Дай-ка я на тебя погляжу… — Пусти, гад! Больно! — простонал Зарик — и обмер: у клетки стоял вовсе не человек! — А это хорошо, что больно. Дальше будет ещё больнее! — тонко улыбнулся сухопарый холёный господин в цилиндре и фраке старинного покроя, сощурил золотые змеиные глаза с вертикальными зрачками. — Со старого хрыча и впрямь уже взять было нечего. А вот с тобой я скоро позабавлюсь вволю, сударик. Ещё о смерти молить будешь! Только ты у меня так просто не умрёшь, уж поверь. — Да чего вам нужно-то от меня?! — голос предательски зазвенел. — Чего пристебались?! В воздухе мелькнуло раздвоенное чёрное жало. Тяжелая трость снова свистнула, обрушилась на него с размаху, рассекла бровь, губу… Зарик вскрикнул. — За тоном с-следи, курва! — новый удар. — Знай своё место, пащенок! Помни, кто твой хозяин! — Нет у меня хозяев! Нет и не будет! А ты гад! — яростно выпалил парень в белое костистое лицо и, собравшись с силами, с наслаждением харкнул в него кровью. Хлыщ будто окаменел на секунду. Медленно вынул из кармана кружевной платок, стёр багровый потёк со щеки. Брезгливо поморщился и зашипел: — Не был бы ты так дорог — я б тебя сию минуту приказал на дыбе вздёрнуть, шкуру спустить… Но не-ет… Живи пока… до полной луны. А вот потом пожалеешь, что на свет родился. Псякрев! — он с силой ткнул резным набалдашником трости Зарику под рёбра и довольно осклабился, заслышав невольный стон. И лишь после этого наконец развернулся, деревянным шагом двинулся прочь. — Вот и поговорили… — пробормотал Зар ему вслед. Разбитые губы слушались плохо, кровь заливала глаза. — Хорошенькие же здесь порядки заведены! — он хмыкнул. — Донт ворри… би хэппи… *** А медведь ведь всё видел, слышал и понимал — только двинуться не мог, парализованный злым заклятием. Эх, если бы не заговорённый ошейник, Гриня бы показал сейчас треклятому пану, где раки зимуют. На куски бы его разорвал! «Шкуру спустить» — как только язык повернулся?! Как рука поднялась бить лежачего, связанного по рукам и ногам мальчишку?! Леший заходился от ярости, гнева, а пуще прочего — от осознания собственного бессилия — он ничем не мог помочь сейчас Зарику. Ни защитить, ни даже утешить. А горло, загривок всё сильней припекало адским огнём — будто не сыромятная кожа, а раскалённый металл его опоясывал, прожигая до кости. И ведь пока не снимут эту дрянь — так и будет лежать неподвижной колодой. «Дикий пан… вон оно что! А ведь давненько об этом подлеце никто не вспоминал — как раз со времён войны… А теперь вот угораздило попасться ему в руки. Повезло… Нечего сказать!» А их сосед по несчастью вдруг снова возник; заговорил, обстоятельно и неспешно — и Гриня навострил уши, внимая уже слышанной когда-то давно от озёрных мавок истории — та сейчас обрастала всё новыми подробностями. — …имение то называлось Заболотье, граничило оно с Дивнозёрьем со стороны Белого Яра, по самому водоразделу. И вот его-то, вместе со всей дворней и крепостными выкупил в свое единоличное владение полтораста лет назад некто Ежи Багницкий, мелкопоместный дворянин, потомственный шляхтич из смоленской диаспоры. Был он прижимист, скуп и необычайно жесток. Сатрап, самодур и деспот, каких поискать. Крестьяне выли под ним, света белого не видели. И приказчика новый барин нанял себе под стать: из обрусевших немцев. Герр Мораст, зверь-человек тот приказчик был: за малейшую провинность дворню сёк нещадно, а то и чего похуже выдумывал. Раз девку одну сенную донага раздели, прилюдно снасильничали, а после мёдом обмазали и привязали к столбу, прямо посреди кучи навозной. Бросили на жаре. А за ней всей вины-то было — что подливу расплескала, когда пану за обедом прислуживала, да барских рук до себя допускать не хотела. И ведь это ещё так… больше для острастки другим, чтоб сговорчивей были. Вот только до заката не дожила та девка. Так у столба позорного и преставилась... Такие уж были нравы в те времена… Зарик рядом подозрительно сапнул носом, старик же как ни в чём ни бывало продолжил: — Tempora… Mores… Это всё мелочи, суета сует… Баре порой и не такое творили. Беда же Багницкого была в том, что он, фигурально выражаясь, поставил не на ту лошадь. За что и поплатился. У пана были родственники в Варшаве и он принимал весьма деятельное участие в организации Польского бунта в тридцатом году… И когда это всё всплыло, дошло до императора Николая — его, разумеется, не только разжаловали из советников, но и лишили дворянского титула, имения, приговорили к ссылке, однако Ежи… — Погнал нас всех в топи и перетопил як кутят! И Мораста-злыдня туда же, да и сам утопился — гэть до кучи! — раздался звонкий весёлый голос у самой клетки. Вот только весёлость та была напускной. — Урядники заявились, а тут и брать нечего. Один сор в избах, да скотина брошенная ревёт. Гриня изумлённо скосил глаза — и кое-как, сквозь застящую их пелену, разглядел невысокого чернявого паренька, склонившегося над ним. Большеротый, вихрастый, он смотрел лукаво и пристально, нервно переступал по пыли раздвоенными копытцами мохнатых ног — и при этом чем-то неуловимо напоминал Зарика. Леший спиной ощутил, что тот тоже встрепенулся, во все глаза уставился на незнакомого хлопчика. — Ты кто? — выдохнул изумлённо. — Сатир? Дворовый мальчишка шмыгнул облезшим носом. — Не. Топелец я болотный. Няшеком звать. Панский вылупок я, навий сын. Мы здесь все топельцы! — острое ухо нервно дёрнулось. — Так пан захотел. Цельную деревню загнал в болото, чёрный обряд совершил — и сам утоп. А опосля переродился и таким вот ящером стал… А мы — кто во что горазд оперились. Старикан поддакнул: — Да уж, топелец из Багницкого знатный вышел! Родовитый, с дворней. Вот только царь Мокша такому соседу оказался не рад — с первых же дней начались у них распри да свары. Трясину не поделили. Даже войной собирались друг на друга идти. Потом, правда, раздумали. Наш Багницкий — что-то вроде удельного князька здесь, получается. Держит свою вотчину крепко, но вот в Мокшины топи ему ходу нет. Сепаратист, одним словом. А Мокша, чтоб себя обезопасить, ещё и в осадное кольцо Заболотье взял. И силу этого кольца только кровью и можно разрушить, да не простой. Ведуна ему нужна кровь, особая. — Но разве я… — Зарик осёкся. — Ну, выходит, что так. Раз тебя гончие нашего пана почуяли и след взяли! — Няшек присел на корточки, ткнул Гриню пальцем в бок, потрепал его пыльную шкуру, погладил. — А ты пригожий, лешак! И крепкий! — он задумчиво склонил лохматую голову набок; стали видны его небольшие острые рожки. — А сколько наших-то повалял! Еле сладили с тобой! Ну да поделом им! — Дружище, выпусти нас, а? — перебил его Зарик. — Очень тебя прошу, открой засов… — А что мне за это будет? — мальчишка с сомнением хмыкнул. — Ну, окромя порки и пыток от хозяина. Зарик заслышав этакое, оторопел, но лишь на секунду задумался — тут же выпалил с жаром: — А за это я тебе скажу одну вещь! — и он зашептал, торопливо и сбивчиво. — Няшек, крепостное право отменили в тысяча восемьсот шестьдесят первом году! Ты не вещь и не раб своего господина. Людьми вообще нельзя распоряжаться против их воли. В мире столько всего произошло, о чём ты не знаешь! Столько всего понаоткрывали прикольного, изобрели! Мы летаем на другие планеты, изучаем космос, исследуем океан. Ну пожалуйста, выпусти! И сам давай с нами… Ты ведь тоже! Тоже всё это сможешь! Увидеть море, побывать в других странах, рисовать, петь. Стать кем захочешь! А самое главное — жить свободным. Мир огромный, интересный — и он весь будет твой. Там столько возможностей! Эти чудеса — не чета вашей замшелой ворожбе. Соглашайся! Мы с тобой вместе такое замутим! Рогатый мальчишка слушал его будто заворожённый — и вдруг решительно тряхнул головой, выхватил из-за пазухи нож, занёс над распростёртым медведем… р-раз! — одним быстрым движением перехватил ремень ошейника. Тронул ласково мохнатое ухо: — Ну, не подведи, здоровяк! Как стемнеет — хватай своего стэцько и тикайте отсель… Что бы ни случилось, что бы вы ни увидели. Тикайте и не оглядывайтесь! — Няшек, курва! Где тебя носит?! — донеслось с высокого крыльца. Тот подхватился, бросился прочь со всех ног — копытца выбили дробь... *** Зарик лежал ни жив ни мёртв — дожидался темноты. Всё гадал: получится ли? Смогут ли сбежать? Его начало потряхивать. «А если этот козлоногий перец нас предал, сдал тому поганому ящеру?» — донимала назойливая мысль. — «С какого рожна ему становиться на нашу сторону?!» Одно радовало: Гриня дышал теперь глубоко и ровно, выглядел на порядок лучше. «Может и обойдётся…» И когда очертания сруба растворились в густой зеленоватой мгле, леший прошептал: — Ну, давай! — разом напряг все мускулы. Верёвки лопнули, опали с него. Огромный медведь поднялся, одним ударом лапы сбил с клетки замок и, подхватив Зарика, выволок наружу, разорвал путы и на нём. Парень всхлипнул, стиснул Гриню в объятиях. Потом вдруг опомнился, обернулся к товарищу по несчастью из соседней клетки: — Дедушка, пойдёмте с нами! — и осёкся. Оторопел. В куче истлевшего тряпья неподвижно лежал скелет, глядел в небо пустыми глазницами. — Гринь… Как же так… Он же разговаривал с нами! Он же… А я даже имени его не спросил… — Глянь! — медведь указал лапой, а потом сам сунул морду меж прутьями клетки, длинной верхней губой подцепил и вытянул что-то маленькое, тускло блеснувшее. На ладонь Зарику лёг старинный георгиевский крест. Парень ахнул, торопливо спрятал награду за пазуху и шепнул на ухо лешему: — Клянусь, если выберемся — я по номеру пробью, чей он. Может, даже родных получится отыскать! Обещаю! — он поклонился останкам. И, вслед за лешим, перемахнул через покосившийся тын. *** Тёмный, недобрый, чужой и странный навий лес Багницкого урочища обступил беглецов со всех сторон, сунулся в лицо корявыми сучьями, бросился под ноги корнями. Гриня и Зарик бежали прочь от страшной усадьбы. Сперва бок о бок, спотыкаясь то и дело, мешая друг другу. Наконец леший не выдержал. Остановился, с трудом переводя дух: — Так дело не пойдёт! Медведь вдруг вытянулся в ногах, фыркнул, сгорбился — и обернулся сохатым, склонил к земле увенчанную лопатами рогов голову: — Давай, забирайся мне на спину, да поживее. Я уже погоню за нами чую. Земля дрожит… Зарик просиял: — Фигасе! Вот это поворот — новый имидж! — он взлетел чудному зверю на спину, пришпорил его коленями. — Йа-ххуу! Да я теперь в натуре как Трандуил! Погнали! — Дурила ты! — лось взметнулся на дыбы и ринулся через чащу. Понёсся, как выпущенная из лука стрела. Вперёд, сквозь кромешную мглу. К свободе… Ни один из этих двоих не подозревал, сколько мытарств и злоключений предстоит им ещё пережить. Но в сердце каждого колотилась отчаянная надежда на спасение, а с ней крепла и уверенность: они выживут! Доберутся до цели, во что бы то ни стало! Обязательно вернутся домой.