fib

♫ Michael Buble – Dream A Little Dream of Me

- Рождество через пять дней. - Се, ты говоришь на английском? – удивляется Кенсу. – Снова? Сехун отвлекается от изучения витиеватого рисунка на собственной тетрадке и поднимает взгляд. - Да. - Ты говоришь на нем то, что тебя волнует, друг, – тянет Джонин, присаживаясь рядом с Сехуном. - Может быть. Джонин закатывает глаза и переводит взгляд на Кенсу. - А где Чанель с Бэком? - Выбрались на крышу пошушукаться. Теперь это так называется, – монотонно сообщает Сехун. - Я пойду, ребят, – извиняюще улыбается Кенсу и слишком быстро теряется из поля зрения. - Се, может, хоть мне расскажешь, что случилось? - Ничего. - А на корейском? - Джонин, придумай лучше, как тебе вытащить Кенсу из дома в Рождество так, чтобы госпожа До не узнала об этом. Мои проблемы микроскопически. - Это из-за Лу, да? Сехун замирает взглядом на соседнем столике. - Расскажи мне, – продолжает настаивать Джонин. - Это мое личное дело. - Ты ведешь себя так из-за того, что он завтра улетает к семье? - Нет. - Послушай, Се… - Нет, это ты послушай. Это мои личные сопли. Ты испортил мне настроение, я домой. С Рождеством заранее. Джонин еще долго сидит, оперевшись локтями на стол и пропуская звонок на урок. Когда дежурная из первого класса выгоняет его из столовой, парень огрызается, а потом почему-то минут пять извиняется. Джонину удается зайти в кабинет незамеченным учителем. Но буквально через минуту после того, как Джонин усаживается на свое привычное место, Сехун вскакивает со своего и не привлекает внимания ровно до того момента, пока не запинается о лямку рюкзака рыжей отличницы с первых рядов и, смачно приложившись бедром об угол парты, не начинает привычно цедить нецензурную речь сквозь зубы. - О Сехун. Вы намерены пропустить даже мой последний урок в этом году? Властный голос преподавателя физики. Сехун пару секунд напряженно думает, а потом кивает и проходит оставшийся путь к двери: - Простите, в следующий раз я обязательно дослушаю доводы Паскаля. Сехун даже не смотрит в сторону озадаченного Джонина, а просто выходит из кабинета, придерживая дверь. Устраивать спектакль совсем не хотелось. Но Лухан уже три раза написал одно и то же «быстрее, малыш», вызывая приступ смущения и желания настучать блондину по лбу. Почти на выходе Сехун удивляется и тормозит. Вместо привычного пинка и тычка в стрелки часов в сообщении значится «поверни налево, как выйдешь за ворота». Кстати, у школьных ворот никого нет, и Сехун этому рад. Потому как Лухан может устроить что угодно, наплевав на мнение окружающих. Оправдывался бы снова О Сехун. Пройдено. Сехун вздыхает, убирает телефон в карман, включая блокировку и затрудняя движение пузырьков по экрану; через тридцать секунд они и вовсе гаснут. Порыв северо-восточного ветра – слышал с утра в новостях – разгоняет челку цвета карамели, а сухие губы заставляет сжаться в тонкую линию. - Ты не слишком легко одет для конца декабря? Сехун поворачивается, упирается взглядом в решетку забора, скользит левее и замечает уже такую привычную короткую блондинистую челку и лукавые кофейные брызги в радужке. - Нормально, – бурчит в ответ. Лухан улыбается и протягивает опешившему парню латтэ, наполовину пустой, но еще приятно согревающий изнутри. - Я… - Нет, Се, ничего не говори, просто погрейся. Сехун вникает в болтовню насчет Рождества и растворяет в своей улыбке смех блондина, ощущая на языке того мятный привкус. Латтэ все еще секундно обжигает собственный язык, и Сехуну это нравится. Он отвлекается на дурацкие мелочи, лишь бы не думать об одной весьма интересной раскладке. Совсем скоро на одном из огромных самолетов Лухан улетит в Китай. На все каникулы. Сехун даже жалеет о том, что сам же уговаривал парня не пропускать занятия и хорошо сдавать все зачеты. Задержался бы он хотя бы до Нового Года… От размышлений Сехуна отвлекает высказанный слегка напряженным тоном вопрос Лухана: - У тебя же завтра нет занятий? - Каникулы, – согласно кивает Сехун. - Мой самолет в двенадцать дня. - Думаешь, я горю желанием провожать тебя? – усмехается младший, останавливаясь и опуская уже пустой стаканчик в урну. - В глубине души я надеялся… Но, зная тебя… простимся сегодня? - Да. И без лишних соплей, пожалуйста. - Я имею право поныть о том, что буду дико скучать по твоему скептицизму и поцелуям? – пытается состроить мордашку, как у кота из Шрека, Лухан, и это вызывает у Сехуна смешок. - Боже, нет. - Тебя это смущает? – хихикает Лухан. - Может быть. А еще я думаю, что мне надо сменить номер телефона на месяц. - Это жестоко, – надувает губы Лухан. - Я не хочу читать твои сообщения, наполненные слезами и пошлыми фразами. - И никакого секса по телефону? - Именно. - Как я мог полюбить такого холодного парня? – жалобным тоном тянет Лухан. - Как я мог согласиться встречаться с таким романтиком? Сехун смеется и вдруг резко останавливается. - Се? - Поехали куда-нибудь. - Что? - Давай, не отказывайся. Лухан прячет улыбку за пушистым воротником куртки и подстраивается под широкие шаги младшего. Первый попавшийся автобус, белоснежный, с серебряными и красными полосками на весь бок, самые задние сиденья и почти пустой салон. - Не я один тут романтик, да? – с усмешкой тянет Лухан, устраиваясь на сидении у окна. - Иди к черту. - С тобой – куда угодно. Сехун шипит сквозь зубы и пихает старшему наушник в руки: - Просто замолчи и дай мне плечо в аренду. Лухан смеется и вставляет в ухо green day. Сехун укладывает голову на плечо старшему и крепко зажмуривается. Билли Джо поет про шикарные каникулы. Сехун думает, что это будут ужасные каникулы. Ведь он привык ненавязчиво спорить с Луханом почти каждый день; привык к заботе; просто привык, что он рядом. Сехун думает, что ни за что не сменит номер телефона, и что сам же и будет писать пошлые сообщения. Обязательно. А Лухан просто хочет, чтобы автобус с серебряными и красными полосками на весь бок никогда не останавливался. * - Почему именно мы торчим тут и вырезаем эти дурацкие снежинки? - Потому что именно ты вызвался помочь с украшением кабинета, – резонно замечает Бэкхен. – А помощника в лице Кенсу у нас украл Джонин. Чанель вздыхает и разворачивает законченную снежинку. Бэкхен прав. А Чанель совсем не мастер создавать невесомое изящество из бумаги с помощью ножниц. Кто же знал, что это окажется довольно сложным делом? Бэкхен отвлекается от кропотливого вырезания половинок сердца в зажатом кончиками пальцев треугольничке и бросает взгляд на Чанеля. Тот явно недоволен своим шедевром и рвет его пополам. Бэкхен думает, почему они вообще сидят за партами, да еще и за разными, если в школе уже наверняка никого, кроме охранников, нет? Подкрепив своими размышлениями свою же решимость, Бэкхен встает со своего места и, потирая немного затекшее плечо, устраивается прямо на пыльном полу, около окна. О сохранности своих светло-синих джинсов он сейчас вовсе не думает. Чанель через пару секунд устраивается рядом, и Бэкхен с улыбкой водружает парню на перед этим ласково растрепанную макушку снежинку с лучиками-сердечками. (Бэкхен хорошо понимает все эти схемы для вырезания). - Вау, красота, – восхищается Чанель, аккуратно выпутывая снежинку из своих волос. Бэкхен придает лицу выражение «а ты во мне сомневался?» и откладывает ножницы в сторону, пока забирается в предложенные объятия. От окна едва ощутимо тянет морозным ветром, но прижиматься к Чанелю спиной до одури тепло, и на бегущий по полу холод становится наплевать. Бэкхен даже думает, что это большое счастье – обнимать родного, нужного человека. Как там говорилось в какой-то тайванской дораме – «если невозможно обнять, тогда что же еще остается в этом мире?» – Бэкхен соглашается с этой фразой целиком и полностью. И пусть когда-нибудь этим самым нужным будет кто-нибудь другой, сейчас теплые губы легко касаются его макушки, и пожалуй, все остальное блекнет в значении. И когда Бэкхен начинает убаюкиваться ровным дыханием в шею, Чанель вспоминает о проблемах насущных: - Бэкки, у нас еще куча дел. На что Бэкхен недовольно ворчит «вот вечно что-нибудь портит момент», а потом разворачивается и целует Чанеля в губы. Снежинки ведь подождут. * О том, что хотелось позвонить Бэкхену с Чанелем и позвать их погулять в парке, что недалеко от места проживания двух выше названных личностей, Кенсу уже и вовсе забыл. Наверное, всему виной уваливающий парня в сугробы и постоянно целующий Джонин. Да, определенно виноват Джонин. - Я люблю тебя, – тянет Кенсу и бросает в Джонина охапку снега, намеренно не в лицо, и уваливается спиной к беседке, вытягивая и без того промокшие ноги в снегу. - Ты удивишься, но я тебя тоже люблю, – плюхается рядом Джонин, спиной в снег, головой – на предложенные коленки, и улыбается чуточку бесновато. - Неужели ты в этом признался. - Неужели ты в этом признался, – передразнивает Джонин и хохочет от удара мокрой ладони по лбу. - Не передразнивай меня. - Не передразнивай меня. Ах так, думает Кенсу, и решает говорить первую попавшуюся чушь, что прибежит на язык. А вообще, это довольно весело. - Я люблю клубнику. - Я люблю клубнику. - И бегать голышом по комнате. - И бегать голышом по комнате, – Джонин давится смехом, но повторяет. - Смородина растет на склонах, – пропевает Кенсу и искоса смотрит на озадаченного Джонина. - Смородина растет на склонах. - По ночам ее собирают кошки. - По ночам ее собирают кошки. - А в дневные часы букашки. - А в дневные часы букашки. Отличная песня, хён! - Высочайшей точкой поверхности Земли является гора Эверест – восемь тысяч восемьсот сорок восемь метров над уровнем моря, а глубочайшей – Марианская впадина – десять тысяч девятьсот девяносто четыре метра, соответственно, под уровнем моря. Кенсу победно улыбается и поднимает ладони к лицу в надежде немного согреть замерзшие пальцы дыханием. Джонин такое повторить уж точно не сможет. Игра закончена. - Высочайшей точкой Земли является Эверест – восемь тысяч семьсот… или восемьсот с чем-то метров над уровнем… Черт! Хён, так нечестно, – досадливо смеется Джонин и вынимает руки из карманов пуховика, вытягивая вверх, – Давай сюда свои ладошки, согрею. Кенсу ворчит «ладошки, ладошки – я тебе что, ребенок?», фыркает на ответное «угу, мой любимый ребенок» и жалеет, что сейчас не может заткнуть Джонина поцелуем. Положение не позволяет, а скидывать наглую макушку со своих колен вовсе не хочется. Джонин же бережно перебирает в своих ладонях холодные пальцы и целует каждый, и все еще пытается вспомнить, а сколько же метров в этой чертовой горе. Восемь тысяч восемьсот? Восемь тысяч семьсот? Да пусть вообще будет хоть восемь миллионов, мысленно выносит вердикт Джонин, пофиг на Эверест.