Книга без имени

Му Цинфан стоит и смотрит, но не дышит. Призраки прошлого, блуждающие в сознании годами, обрели плоть и теперь пришли за его жизнью. — Фан-гэгэ… Сколько десятилетий он не слышал это прозвища? Этого голоса? Не видел лица? В голове закручивается вихрь, вот только состоит он не из ветра, а множества маленьких иголок, искрамсывающих его изнутри. Конечно, Му Цинфан знал о возможных последствиях, когда вызвался пойти на миссию с шисюном. Однако встреча с братом куда меньше волновала, чем со старым другом. Настолько старым, что они не должны были увидеться. Просто бы не смогли. Значит, вывод напрашивается сам, Пэй Ань принимает пилюли долголетия. И когда только успел так обогатится? Окровавленная тряпка летит в мешок, и лорд Цяньцао показывает Пэй Аню на выход. Им стоит поговорить на едине. Однако не успевают они пройти и пары шагов, как Генерал Мин взрывается вопросом: — Вы знакомы? Глаза мужчины напряжены в холодном прищуре. И эти он очень напомнил лекарю Шэнь Циню. «Забавно». — Верно. Мы давние друзья. Однако давно потеряли связь, и господин Пэй не знал, что я ступил на стезю целительства. Потому простите ему излишнее удивление. И , — Му Цинфан медленно выдохнул, — позвольте нам отойти для разговора. Остальные разбирательства можно было оставить на потом. Сейчас было не подходящий момент для выяснений всех деталей. По крайней мере, не с чужими ему людьми. Выйдя из шатра, Му Цинфан неприязненно сморщился и зажмурился. Сильный ветер ударил в лицо, вертя тонны пыли и обжигая слизистую носа и глаз. Шедший позади мужчина ускоряет шаг, полностью игнорируя буйство природы. Лекарь на сие лишь покачал головой да поджал губы — предстоящий разговор взбаламутил озеро, искажая кристальную гладь и поднимая ил с самого дна. Он медленно шагал вслед за Пэй Анем. Их шаги глухо отдавались по каменной дорожке, пока они углублялись в темноту переулков меж палатками. Когда шум голосов вояк остался позади, генерал резко остановился и обернулся. — Как?.. — голос был глухим и слабым. — Как ты можешь быть здесь?.. — в глазах Пэй Аня читалась не столько злость, сколько непонимание. — Как ты можешь быть живым… Му Цинфан ожидал этого вопроса, но даже так горло свело судорогой. Он знал, что решение отправится на миссию с шисюном — безрассудная авантюра, влекущая за собой встречи с призраками прошлого. Однако даже предположить не мог, что судьба разыграет карты таким образом, что одним из военачальников окажется старый друг. Происходящее манило множество лет в мыслях, но в представшей реальности сбивало с толку. — Я не умер, — тихо сказал он, просто не зная с чего начать. — Просто исчез на время. — Исчез?! — Пэй Ань с горьким смешком вскинул руки. — На десятилетия?! Я искал тебя! Я... я был уверен, что ты погиб! — от всплеска эмоций мужчина задыхался. — А теперь ты стоишь здесь, будто ничего не случилось! И выглядишь так... так... Он не договорил. Му Цинфан не спешил продолжать, давая возможность выговориться. — Это долгая история. — У меня есть время, — резко ответил Пэй Ань. И в этом было что-то такое, что заставило взглянуть с удивлением и неверием. Годы… Так сильно наложили отпечаток изменений на характер друга? — И объясни мне ещё одно: как ты выглядишь так, словно всё это время для тебя просто... не прошло? — в голосе зазвучала подозрительность. Му Цинфан тихо выдохнул. Он не имел права раскрывать тайну. Подрывать миссию. Обманывать близкого человека. И этот удушающий симбиоз превращался в уродливую химеру, чьи когти начинали по одному разрезать нервы. — Я не могу сказать. Пэй Ань прищурился. Молчание превратилось в липкую паутину, и Цинфан не был уверен, кем именно себя в ней ощущает. — И это все, что ты можешь мне сказать? — голос его упал до шёпота. — После стольких лет?.. Приходилось виновато отводить взгляд и позволять химере хозяйничать не только в голове, но и раздирать колючим хвостом внутренние органы. — Я не знаю. — Цинфан пожал плечами, словно это могло облегчить всю тяжесть накопившихся лет. — То ли судьба, то ли проклятие. Я не разбирался. Не до того было. Пэй Ань сжал кулаки. — Ты лжёшь... — выдохнул он. — Ты всегда так делал, когда не хотел рассказывать правду. — Нет. Просто не договариваю, — возразил Му Цинфан, чуть повысив голос. — И если бы ты хоть на миг подумал головой, а не сердцем, понял бы это. Я не появлялся в твоей жизни потому, что... Что не хотел, чтобы ты страдал ещё больше. — Страдал?! — Пэй Ань зло рассмеялся. — Ты думаешь, что твой уход сделал мне легче?! Ты думаешь, что, когда я ходил по местам боёв, темницам, и искал хотя бы след твоего тела, мне было спокойно?! На последнем слове голос охрип и сорвался, на что мужчина лишь сильнее сжал кулаки и сделал несколько уверенных шагов вперед, пока не подошел в плотную. Му Цинфан сглотнул и отвёл взгляд, но ему не дали уйти, резко перехватив за запястье. Пэй Ань с силой сжал руку старого друга. На мгновение подумалось, что соверши нечто подобное большинство из знакомых на Цанцюн, уже бы в страхе прижимали онемевшую конечность. — Ты был мне как брат, — голос его сорвался. — И я потерял тебя. А теперь ты стоишь здесь... целый и невредимый, и ведёшь себя так, словно это не имеет значения! — Для меня это значило всё, — глухо отозвался Цинфан, медленно поднимая глаза. И Пэй Ань на мгновение застыл: взгляд этот был полон горечи и вины, плескавшихся ураганом в янтарном золоте. — Я знал, что однажды всё равно окажусь перед тобой. И я готов был к любым упрёкам... — кривая улыбка. — …но не думал, что снова услышу, как ты зовёшь меня "Фан-гэгэ". Пэй Ань медленно разжал пальцы и опустил голову. — Я не ... — его голос вдруг стал тише, а губы задрожали. — Или тебе по нраву больше «Ваше высочество?». Едкое обращение из далеко прошлого обожгло слух кислотой паукоголовых демонов. — Нет. Пэй Ань слабо усмехнулся. — Дурак ты, Фан-гэгэ. — Я знаю, — устало улыбнулся Му Цинфан. — Но мне всё равно повезло, что ты до сих пор терпишь меня. А после не долго думая, уже сам сжал ладонь друга едва поддающимися пальцами. Приказы «брата» не имели для него, общим счетом, ничего. Однако вот шисюн… С ним стоит переговорить прежде, чем потакать демонам сердца. Ничего, подождут. Ведь он все же глава пика прославленных лекарей — и этих проказливых тварей приручил давным-давно.

***

Ло Бинхэ не знал, что случилось, и без малого обомлел, найдя спящего учителя под деревом. Он хотел уточнить пару моментов на счет новых движений, но теперь едва ли в силах произнести хоть слово. Ведь как можно потревожить покой наставника? Ученик сглотнул. Никогда прежде ему еще не доводилось видеть того спящим, а вот потерявшим сознание с завидной периодичностью. Эта мерзопакостная мысль раскаленным клеймом оставляет отпечаток на сознании, и Бинхэ в панике падает на колени, тяня руки, чтобы проверить пульс. Пальцы дрожат при прикосновении к бархатной коже, а сам Бинхэ, кажется, перестал дышать. И к превеликому облегчению, все оказывается в порядке. Шепот сам срывается с искусанных в волнении губ: - Какое же благо… Его мелко потряхивает. После последнего эпизода, когда горный лорд обнаружился лежащий в луже собственной крови, у Бинхэ остался неизгладимый шрам на полотне души. А ведь не зайди он тогда… Мальчишка усердно замотал головой. Нет! Нет! Нет! Он не должен об этом думать! Ло Бинхэ вернул свой взгляд в сторону учителя. Тот, под дымкой безмятежного сна, походил на спустившегося с небес небожителя, решившего отдохнуть среди людей. Подрагивание длинных ресниц, редкое дыхание — Бинхэ мог наблюдать за этим вечно, словно прекрасная картина находится перед глазами, и только тронь ее — краски смажутся и сотрут прекрасное видение. Только вот… Юноша нерешительно сглотнул. Образ представший пред ним не иллюзорен. И даже не является холстом. Напротив, пропитан воздухом и легкостью — жизнью. Он настоящий. И Бинхэ позволяет себе искушающую вольность. Пальцы рук нежно проводят по чужим запястьям — очерчивают узор выступающих вен, потом ведут дорожку выше, скользя по нежной коже предплечья. Уголки губ ползут вверх, а тело подчиняется воле столь пылкого сердца, и Бинхэ наклоняется ниже, трогательно давит подушечками пальцев на сгибе локтя и замирает. Ошеломленный выдох тревожит чувствительную кожу, по которой тут же проходят мурашки. Все пять чувств обостряются до предела и кажется, что пролети бабочка, даже взмахи ее полупрозрачных крыльев будут слышны и ясны, как гром. Здесь, на небольшом отдалении от лагеря, все предстает обманчиво мирным: ласковый ветер, по осеннему сочная и яркая листва. Кажется, на периферии зрения, Бинхэ видит опадающий багровый лист, испещренный желтыми прожилками, и решается. Веки неумолимо смыкаются, а сухие губы трепетно касаются прохладной кожи. Так проходит одно мяо, два, три. После чего ученик осоловело отстраняется. Но стоит только ясности добраться до глубин чернеющих глаз, как он резко дергается, в панике прикрывая рот ладонями. Щеки горят неимоверно, а пульс громыхает до безумия — возможно сердце решило слишком усердно качать кровь, чтобы он лопнул. Хорошо, что хотя бы шишу Му неподалеку. Хотя… Это очень и очень плохо! А если его увидят?! Линчуют, воскресят и еще раз линчуют. Он просматривает в голове нестройный ряд мыслей и почти стонет от досады. Почти, лишь потому что это разбудит учителя. А с него станется не просто казнить, а договориться с самим Цзян Циньгуан-ваном на вечные мучения в одном из судилищ. Потому не остается ничего разумней, как сидеть под деревом и не сводить глаз с лорда Цинцзин, чье дыхания оставалось, на счастье, ровным и тихим. Бинхэ не знал сколько прошло времени с тех пор, как было позволено это безрассудство — разум предпочел занырнуть в глубокие воды океана памяти. Пальцы все еще дрожали — по нервным окончаниям, будто снова проходилось ощущение гладкой, бархатистой кожи. Это было безумием. Глупостью. Падением, которому нет оправдания. «Что я наделал…» Мысль была молотом, а голова раскаленным железом, по которому им ударили. Один за другим вплетались воспоминания — яркие картины со словами и действиями. Даже недавно написанный стих теперь заиграл новой палитрой, значимостью — открылся с совершенно другой, осмысленной стороны. Губы впились в нежную мякоть губ до темной рези перед газами, а пальцы жестко потянули кудрявые лохмы. Ло Бинхэ, как никогда прежде, хотел вырвать их — хоть так они могли принести пользу. Ослабить душевные муки реальной болью. Он думал, что уважение и преданность к учителю — это просто восхищение, желание стать сильнее, желание заслужить его одобрение. Но, как оказалось, это было ложью. Все было ложью. Непозволительно долго он тешил себя этим, не осознавая, как бессовестно сильно заблуждался. Изнурительная привязанность проросла в нечто куда большее — в страдание. Тягучее чувство, выжигающее изнутри. Ло Бинхэ втянул голову в плечи и зажмурился до черных пятен, силясь унять нарастающую волну отчаяния. Она была, словно жидкий яд, заполняющий вены изнутри быстрым потоком, не дающим думать, двигаться, дышать. Сердце загнанно ударялось о ребра с такой силой, что, если бы можно было оставлять синяки костях, то тех было в изрядном количестве. Как он мог? Как мог он, ученик, позволить себе подобное? «Это неправильно…» — пальцы в волосах сжались еще крепче, отчего голова загорелась новым витком боли. Он влюбился. В собственного учителя. В человека, который старше его на много лет. В мужчину. Желудок свело болезненным узлом, а спина окончательно взмокла от пота. Ему казалось, что он утопает в новых откровениях — собственных чувствах — таких грязных, неправильных, отвратительных. Что бы сказал учитель, узнай об этом? Как бы посмотрел? С презрением? С отвращением? А одарил бы взором ли вообще? Или яркие изумруды застлало бы марево ярости, как это бывало раньше? Мужеложство. Отвратительно. О, Бинхэ слышал это множество раз на улице, редких подработках, дороге на Цанцюн. Все везде и всегда ненавидели тех, кто посмел воспротивиться природе — возлюбить того, кто был одного с тобой пола. Бесконечно презирали. Сложно даже перечислить все те бесконечные ругательства, сыпящиеся из молодых и зрелых ртов. Как..как…как… — Я... — голос дрогнул, его всего затрясло. — Я ничтожество... Как он мог?! Как он мог поддаться этому пороку? Да и пусть… Но как вообще посмел опорочить такой дрянью учителя?? Как посмел пятнать его этой грязью, пороком, грехом? Ло Бинхэ согнулся и вырвал скрюченные пальцы с волос, с силой вцепляясь в собственные плечи, и тихонечко завыл. Он не знал, что делать, куда деться от себя самого. «Я грязный... Я падаль... ничтожество...» — мысли хаотично метались в голове — ударялись о стенки привычного самосознания, по которым неумолимо шли трещины. Он не заслуживал быть рядом с учителем. Не заслуживал находиться так близко к нему. Но несмотря на всё, несмотря на боль и стыд... Он не мог перестать любить его. А ещё хуже — не мог перестать ненавидеть себя за это. «Почему именно он? Почему не кто-то другой?» Бинхэ стиснул зубы. Чувства были роем ос, безжалостно жалящим изнутри. Казалось, всё нутро горит, обжигая каждый участок тела. Как будто этот огонь стал неотъемлемой частью его самого — тягучий, разъедающий и невыносимый. «Почему именно учитель? Почему именно его голос мог успокоить, взгляд — согреть, а прикосновение — свести с ума? Почему он был тем, кто давал надежду... И тем, кто безжалостно ее отбирал?» Юноша ударил головой оземь, словно от этого тлеющий внутри огонь мог угаснуть. Но вместо того раздражение лишь больше разрасталось, опаляя сознание. «Почему я не могу просто... просто перестать?!»

***

Чтобы не происходило, как бы это не происходило — Шэнь Цинцю все еще оставался верен себе и устоявшимся пагубным привычкам. Какой не была бы терапия Му Цинфана, все еще оставался ворох проблем с которыми этот лорд справится не был способен. И одной из таких являлся — здоровый сон. Даже на пике Цинцзин, объятом не преступным покоем и парящей тишиной, не было возможности полностью расслабиться и отдохнуть. Мятущееся сердце волновали даже неровные тени от камней и шорохи молодых деревьев, качающихся на ветру. Цзю каждый раз казалось, что громкий шелест бамбука по ночи — это бесконечный бой дождевых капель, силящихся проломить крышу бамбукового домика. Выдох. Тому и не удивительно, что военный лагерь стал местом, где он не мог отдохнуть вообще. Крики множества солдат, воплощающих бесконечное множество опасностей — да, Цинцю все еще помнил что именно о нем говорили по прибытии, как воспринимали. И даже показательно изменившееся отношении не увеселяло — нет, напротив, оно раздразняло восполненный ум только больше, напоминая о кошмарах прошлого. И два человека, разделяющих с ним палатку, только подкармливали свернувшегося под сердцем кольцами монстра. Хрупкое доверие днем — в ночи превращалось в скалящего пасти трехглавого чудовища — сомнения-страх-мнительность. И спустя несколько таких ночей Шэнь Цзю не выдержал. Даже хваленная выдержка заклинателей уже не спасала — истощенный организм требовал отдыха. Потому, когда насущные вопросы были решены, он позволил себе затеряться в леса-полосе. Той части, которая меньше всего была потревожена войной и пожаром, и подальше от остальных людей. Он уютно расположился под сенью дуба и настроил талисман, который тут же среагировал бы на опасность. Далее мысли превратились в тягучую патоку, в которой мужчина позволил себе увязнуть, проваливаясь в липкий и колкий сон. Или, по крайней мере, именно этого он и ожидал, ведь, фактически, так было почти всегда. Однако этот раз в корне отличался, объяв сознание мягким и теплым одеялом. Шэнь Цзю, буквально, осознал себя в мягкой и удобной кровати, точно зная — происходящее сон, так похожий на тот, где была загадочная шкатулка.        Только размышления хотели потечь привычным, причудливым потоком, как их нагло оборвали. В воздухе замаячило чужое присутствие, а уха коснулся слабый шепот: — Здравствуй.