Поттер в Форксе

И я кричу — остановите пленку,

Это кино я уже смотрел.

Эй, режиссер, заканчивай съемку,

А он смеется в объектив как в прицел

Ветер — BrainStorm

У Гарри перед глазами все плывет, но никак не хочет собрать себя заново. У Гарри перед глазами — Эдвард. Кричащий, тонущий в своей злости друг. У Гарри в памяти беснующийся от ярости Рон. Внутри грудной клетки рушатся стены, щеристый зверь, что живет в ней, воет и бьет когтями по едва зажившим разрывам. То, как его друг защищает ее, — медленно душит, хотя воздух почему-то слишком хорошо проникает в легкие и со свистом исчезает в открывающихся в них ранах. В кронах деревьев копошатся птицы, что-то друг другу насвистывают. Небо ясное-ясное, такое солнечное, будто бы ничего не происходит. Гарри кажется, он что-то говорит, по крайней мере его рот открывается и часть воздуха, что еще не исчезла в разрезах оставшихся от когтей, проникает сквозь голосовые связки. Главное желание сейчас — прекратить боль. Следующее — сбежать. Он сбегает. Он не видит, как Эдвард медленно обнимает свою девушку, прячет лицо в ее волосах и дышит. С каждым вдохом невероятного аромата его горло наполняет раскаленная магма, но небьющееся сердце постепенно успокаивает свой эфемерный ритм. А в двух милях к северу, появившись в воздухе, Гарри замирает, не в силах ни лететь, ни бежать. Он просто не может, потому что ударившиеся об землю колени примерзли к ней, пальцы впутались в растрепанный ворс травы, а мысли знакомо продумывают, какие вещи придется положить с собой в первую очередь. Он мысленно путешествует по гостиной, которую так истово и бесплодно старался сделать своей. Внутри него было оглушительно тихо. *** Иногда самые сложные решения даются гораздо легче всех прочих. Просто, все отрывочные кусочки мозаики в один миг складываются в ясную картину, и человек понимает: правильно будет так, и никак иначе. Можно ли заранее предугадать, когда наступит момент, после которого больше нет смысла бороться? Когда нужно сдаться и отступить? Гарри никогда это не удавалось, а такое важное искусство проигрыша по-прежнему давалось слишком тяжело. Бездумно Гарри прослеживает взглядом танцующие в заходящих лучах пылинки и отчаянно пытается собрать в кучу снова куда-то покатившийся мир. Что происходит? Мерлин, пусть кто-то выпрыгнет из-за фикуса с криком: «Розыгрыш!». Он оглядывает комнату, в которой существует уже больше года, но это все еще кажется сном. А ведь он так и не купил кровать... так и проспал почти год то на диване, то на продавленной раскладной софе. Домик маленький, всего одна комната, да и та — гостевая. Какая-то не смешная ирония, честное слово. Пора было уже разобраться со своей жизнью. Хотя, наверное этого следовало ожидать. Ведь именно Эд, наглый, гордый и бесконечно добрый Эдвард вцепился в него как ненормальный и с докучливой самоуверенностью продолжал вплетаться в его жизнь неотъемлемой ее частью. Это Эд заставил его в конце концов просто смириться со своим присутствием и поверить, что он никуда не денется, сколько бы Гарри ни старался. Все, что сделал Гарри, — поверил.  И за эту доверчивость ему искренне хочется себя ударить. На траве рядом с домом его часом ранее обнаружили друзья. Не задав ни единого вопроса, Джордж помог встать, грустно улыбнулся и прошел внутрь, а Луна только погладила по голове, как маленького, и, заглянув в глаза, сказала: — Поехали домой. *** Ссора оставила клокочащую в горле ярость, триумф победителя и тонкий хрустящий налет. Его Эдвард заметил поздно, уже когда благополучно высадил Беллу у ее дома и за девушкой тихо хлопнула входная дверь. Только тогда в мозгу наконец щелкнул рубильник понимания произошедших за день событий, и Эдвард с бессильным стоном шустро закрутил руль, выезжая с подъездной дорожки Свонов. Только теперь он осознал, что несколько часов назад вовсе не защитил свою девушку от беспочвенных нападок лезущего не в свое дело Гарри. Он смертельно обидел единственного друга.  И теперь ситуацию надо было срочно исправлять, пока еще не поздно. Добравшись до хижины в рекордные несколько минут, он выскочил из машины, нервно хлопнув дверью. Тишина вокруг стояла такая, что и без того сжавшаяся пружина его желудка сократилась еще чуть-чуть, но изнутри дома все же доносился размеренный тихий стук одного сердца, и Эдвард немного выдохнул. Неуверенно оправив рукава свитера, он в первый раз за все это время постучал в дверь и толкнул ее внутрь только после того, как услышал тихое: «Войдите». Первое, что бросилось в глаза, — пустые стены. Вместо фотографий в разноцветных рамках доски ощерились редкими зубьями разномастных гвоздей, что раньше служили опорой для тех самых фото. Пустой шкаф, прежде заполненный книгами, фигурками и фитилями благовоний; пустой пол. На крючке над тазом, именуемым в этом доме «раковиной», висит отдраенный до блеска котел, который еще ни разу на Эдвардовой памяти не был настолько чистым и не висел на своем месте. Осмотрев комнату, Эдвард перевел взгляд на сидевшего на диване Гарри. Бледный, собранный и одетый. За спиной висит извечный рюкзак. В плотно закрытое окно пару раз ветер нервно стукнул ветками и Эдвард решился нарушить повисшую между ними тишину. — Привет, Гарри. Парень смерил его взглядом и пару раз стукнул пальцем по рукаву. Его руки были скрещены на груди, ноги вытянуты, а голова по-птичьи склонена к плечу. Весь его вид кричал: «Я опасаюсь тебя», и Эдварду было по-настоящему не по себе от этого. — Привет. Снова повисла пауза и Эдвард рискнул подтянуть к себе стоящий у стены излюбленный трехлапый стул. Он тихо сел, стараясь не потревожить повисшего между ними напряжения. — Ты уже все решил? Гарри кивнул, глядя куда-то в его воротник. — Я ждал тебя, чтобы попрощаться. От этих слов Эдвард почувствовал, как что-то очень ценное из его внутренних органов ухнуло куда-то глубоко, но гораздо больше настораживал тон. Этих интонаций Эдвард не слышал давно, с самого начала их знакомства, и, честно говоря, уже успел забыть, что Гарри вообще так умеет. Невесело улыбнувшись, он отметил, что раньше уже думал о том, как этот невозможный человек умеет красноречиво молчать. — Я настолько сильно тебя обидел? — он не смог не спросить. Глупо, но ему почему-то казалось, что извинений будет достаточно, хотя и их он все никак не мог произнести. — Да нет, не особо. — Он пожал плечами и переплел руки так, что теперь перебирал пальцы одной руки пальцами другой. — Ты был прав и сказал именно то, что имел в виду. Ты и должен был думать что-то подобное, не знаю, почему это меня так удивило. Эдвард кивнул и некоторое время они сидели в тишине, разбиваемой лишь ветряными шорохами леса и ритмичным стуком Гарриного сердца. Не было ничего: ни тепла разделенного на двоих времени, ни искренности, ни отголоска «сожалений», которые, как он теперь понимал, всегда присутствовали в красках Гарри. Самих красок тоже не было — Эдвард слышал его дыхание, сердце, текущую по жилам кровь, но не мысли. Гарри закрылся, схлопнулся в свою неприступную ракушку, из которой Эдвард так долго его выманивал. — Поговори со мной, — наконец кое-как выдавил он. Голос отчетливо отдавал отчаянием, но Эдварду уже было все равно. Потому что как только Гарри перестал ждать от него удара, он поступил ровно так, как от него и ожидали в самом начале — расставил приоритеты, и Гарри в них не было. — Прости, — голос Гарри раздался приглушенно и как-то подавленно, но в нем впервые звенела искренность. — У меня нет для тебя слов. Гарри уехал через несколько часов. Даже не уехал, а просто исчез из дома, потому что Эдвард, проскользнувший за дверь, все это время ждал его рядом с машиной, надеясь хотя бы подвести до аэропорта. А потом вдруг вместо давящих отголосков присутствия, стука сердца и тихого дыхания услышал в доме глухую тишину. Сорвавшись с места, он распахнул дверь и замер на пороге при виде абсолютно пустой комнаты, в которой остались трехногий стул, продавленная софа, стоящая с диваном кривоватой буквой «L», покосившийся шкаф и «раковина», с висящим над ней начищенным до блеска котелком. Все, что осталось в память о том, что еще недавно здесь жил одинокий волшебник по имени Гарри Поттер.