Поттер в Форксе

Вещь не стоит. И не

движется. Это — бред.

Вещь есть пространство, вне

коего вещи нет.

Натюрморт — Иосиф Бродский

Все случилось так быстро. Правда, быстро: в одно утро и еще два часа. Ему рассказали, сколь много длинных, слившихся месяцев заняла подготовка — так, что когда все наконец случилось, даже им самим сложно было в это поверить. Человек, выполнивший расчет, действительно понимал, как работает биомагическая хтонь министерской Системы; оставалось только по крупицам кропотливо добывать информацию. Компромат. Многогранная многомесячная работа — украдкой, но с пристойной регулярностью проталкивалась в печать. Статьи, сформулированные так, что невидимый взгляду налет сомнения закрадывался сразу в мозг и там копился, наслаиваясь, дополняясь... В то утро вышли последние, заготовленные заранее статьи. Прямолинейные, довершающие уже сложившийся эфемерный образ реальности. Они произвели эффект неотвратимого цунами, поднявшегося в готовом к волнению море. Поскольку план сработал как и задумывалось, именно берег к волнению мягкой по своей сути воды оказался капитально не готов. А потому рухнул тихо, без шума, без каких бы то ни было жертв, за исключением репутационных. Таких жертв в этой поднявшейся волне было предостаточно. Аврорат с самого начал был полностью подконтролен и, что важнее, предан Кингсли, а прессу взяла на себя (Гарри до сих пор был удивлен) — Лаванда Браун, за эти полтора года уже успевшая заработать себе имя жесткого и сведущего журналиста. Если у ее предшественницы — Скиттер — была слава даже не акулы пера, а пираньи, плывущей на кровь и садистски потрошившей добычу раздирая маленькую ранку на кровящие лоскуты, то Браун снискала настоящее уважение как у читателя, так и среди коллег. Девушка никогда не позволяла себе приукрашивать действительность, в то же время ее не преуменьшая. В «Стратегию» оказалось вовлечено множество людей. Перси Уизли, имеющий доступ к министерским архивам; Билл, непостижимым образом договорившийся с гоблинами о предоставлении документации о более чем непрозрачных денежных оборотах в кругу действующих политиков… Даже Люциус Малфой, взявший на себя Визенгамот. И еще — бесконечное, огромное число информаторов, исполнителей, добывавших информацию, сеющих сомнения... Людей было много. Очень много. После публикации затертых финансовых отчетов, закрытых судебных приговоров родным Пожирателей, не имевшим ни меток, ни связей с той стороной, после вскрытых направлений, по которым разошлось прихватизированное Министерством имущество подсудимых, после бойкота Аврората прямому приказу разогнать недовольных, а также арестовать прыткую журналистку с ее командой… После всего этого министр Меринел, эта сытая крыса, добровольно подписал прошение об отставке, как и еще несколько видных чиновников, у которых не было ни единого шанса когда-либо отмыться от вскрывшихся фактов, даже в случае купленного в суде оправдательного приговора. А после — закономерно началась чистка. Немного беспокоило, что никто так и не сказал ему имени того самого С-стратега, но… его и так не знали. А Кингсли выглядел спокойным, и Гарри наконец-то научился не тянуть все и вся на себе, проверяя чужую работу. Это было не его дело. *** Глядя на тлеющий кончик курительной палочки, он позволял своим мыслям свободно плыть, не указывая для них направления и цели. Куцый огрызок сигареты доживал свои последние секунды перед тем, как ужалить держащие его пальцы, и Гарри с легким интересом ожидал этого момента. С некоторых пор он приобрел привычку таких вот медленных, ползучих вечеров. Близкие перья пламени вздымались и опадали всего в паре футов, обдавая жаром открытые участки кожи: лицо, руки, ноги, сложенные в позе то ли бабочки, то ли летучей мыши, раскинувшей в стороны крылышки, уснувшей в каком-то глубоко обдолбанном состоянии души. «Сколько уже прошло месяцев? — мысль пришла внезапно и заставила задуматься. — Где-то около полугода. Близится годовщина. Скоро снова май». Пальцы обдало быстрым кусачим жаром и он щелчком отправил потухший трупик в камин. «Как же быстро летит время». Вечера — такие, как этот, длящиеся в ночь — он поначалу в равной степени ценил и ненавидел. Его загустевшее время — незастывшее стекло, в которое, несмотря на уже явившую себя хрупкость, все еще можно вплести, нежно, прицельно вмять малые изменения. Повернуть и рассмотреть под другим углом жизнь. Свою и не только. За прошедшие месяцы Гарри и сам успел многое. Очень многое, на самом деле: помочь отстроить еще один «новый мир»; научиться беззлобно, с иронией, улыбаться с газетных полос, не кривясь при этом от сведенной челюсти. Принять факт, что символ его имени сейчас важен для спокойствия слишком многих людей. Успел помириться с гоблинами (спасибо Биллу, хоть Гарри и до сих пор вспоминал этот опыт дипломатического подвига — с содроганием), да и вообще урегулировать бесконечное количество вопросов, официальных и не очень. Успел еще много-много всего, по-настоящему много, на самом-то деле. Но главное — он успел сделать то, что ему никак не удавалось прежде, даже после войны, даже сбежав на край света. Он наконец-то успел повзрослеть. Наблюдая за оперением пламени, Гарри задумчиво водил в воздухе запястьем, перебирая невидимые струны, и, подчиняясь им, следуя этим незримым нитям, огонь завихрялся и тёк, сплетая в себе неясные образы. Это напоминало наблюдение за облаками, разве что обе роли — зрителя и создателя — сейчас ложились на его плечи. Гарри не был против. В этом году Рождество снова случилось новым, снова не похожим на все предыдущие. Вместо домашнего праздника или, упаси Мерлин, приема или раута — просто праздник, что разделили многие. Первое настоящее Рождество в обновленном Хогвартсе, наконец-то излеченном от разрушительных последствий битвы. Было так странно не скрываться больше. Ни от кого. В памяти остались лица, отпечатавшиеся в ней как последствия взгляда на солнце. Множество-множество знакомых лиц. Когда он много месяцев назад появился в Норе — окружающий мир словно замер, и Гарри тогда замер вместе с ним. Почему-то он не ожидал, что международный портключ, переданный ему Джорджем за несколько часов, длящихся и вязко растянутых вплоть до этого самого момента, вынесет его из домика в Форксе — в искрящийся осенью сад семейства Уизли. Он огляделся и глубоко вдохнул знакомый запах холода, солнца и выпечки. Из окна где-то над головой раздался пронзительный вскрик, заставивший его дернуться от неожиданности, затем что-то грохнуло и продолжило перестукивающий рокот внутри дома, пока из двери не выскочила запыхавшаяся Джинни и кинулась к нему на шею — сильно, судорожно обнимая. — Гарри, — выдохнула она, вжимаясь в него так, словно считала галлюцинацией. — Ты здесь. — Я здесь, Джин, — хрипнул он в ответ сжавшимся горлом и обнял тоже, крепче прижимая к себе свою маленькую солнечную сестренку. — Я дома. В памяти осталось и ее лицо: широко раскрытые глаза, словно она пыталась как можно ярче увидеть его всего целиком, а не деталями, — в глазах этих отражалась спешка и знакомое ему по войне сомнение. Побледневшая кожа с вспыхнувшими на ней веснушками. Точно такое же лицо он увидел всего несколько секунд спустя, подняв взгляд на проем все еще раскрытой двери, — бледное, с горящими на нем коричными крапинками и широко раскрытыми глазами — лицо Рона. Так не похожее сейчас выражением на то, что он помнил из прошлого. Он вырос, еще больше раздался в плечах. Черты лица стали резче, грубее, а побелевшие сильные пальцы вцепились к косяк. Руки дернулись в противоречивой попытке то ли сжать Джин сильнее, то ли спрятать себе за спину, уводя с линии огня, но в итоге он остался стоять, не нарушая заполнившую сад тишину, которая совсем не была тихой. А потом случилось странное. Рон, всегда шумный, обжигающе громкий Рон — оглушительный и в своей радости, и в своем горе — тихо, бесконечно тихо, не говоря ни слова, подошел ближе и неловко обнял их обоих, заключая Джин между ними, гарантом, свидетелем, закутывая и притягивая их к себе. И Гарри почувствовал, как что-то в его груди вдруг так же тихо, с шершавым щелчком, наконец-то встало на место. Подернулась тонкой пока еще пленкой одна из пустот, решетивших его изнутри. Со временем эта лакуна грозилась когда-нибудь зарасти вовсе, оставив по себе лишь незаметный шрам заживления. Выудив из лежащей рядом пачки следующую сигарету и кинув хранилище оставшихся обратно на ковер, Гарри прикурил и затянулся. Лиц в его памяти было так много. Так веренично, бесконечно много… Среди них и скептическое Атвуд, с заломанной углом бровью в выражении «вижу-переубедить-не-получится-поэтому-не-стану-даже-пытаться-безмозглое-вы-существо», и грустное, непривычно тихое Элис, и растерянное Эммета, замкнутое Джаспера, яростное — Розали. И сразу два, раздробленные словно в пьяном бреду: хищное, озлобленное и беспомощно-болезненное — Эдварда. Эда. Можно ли было что-то изменить? Сказать или сделать иначе, промолчать… Наверное, можно, но как бы ни было желанно обратное, у человека есть только одна попытка. Человек, а в особенности волшебник, верящий в сказку о второй и тем более третьей, обычно долго не живет. Да и Гарри давно осознал ненужность перемалывания в памяти бесконечных вероятностей прошлого — вероятностей с глянцевым финалом, который, по сути, из-за своей этой глянцевости — лишь еще более нереален. По той простой причине, что учесть многоликие груды деталей-спутников, деталей-последствий, влиявших бы на его исход, попросту невозможно. Вероятно, он и мог поступить иначе, но он не поступил. Мог промолчать — но не промолчал. Все, что сейчас осталось из того растерянного сожаления, — только то, что Гарри скучает. По-глупому скучает по точно таким же вечерам, наполненным разделенной тишиной и только его дыханием. По ненавязчивому присутствию, запаху меда и шторма, педантично выглаженным рубашкам и холодным рукам, которые нежно было греть. Скучает по абсурдно огромному количеству мелочей, которые можно учесть все вместе простой фразой: Гарри скучает по тому, как был ценен для него. Скучает по тому, как его любили. И по тому, как мог любить сам. Это странно тихое чувство, не причиняющее боли. Оно немножко тянет где-то под ребрами, вызывая только светлую грусть. Кажется, он все-таки вырос. Сейчас, здесь, Гарри находит текучее греющее умиротворение просто от знания, что все действительно в порядке у каждого из людей (и существ), которые для него важны. Совершенно не важно, может ли он быть в их орбите, все они — в порядке. Правда, в порядке. Каждый. И это такое странное, новое чувство наполняет его тело безмятежным ритмичным стуком, как ни странно, целого сердца. Просто иногда, вот такими вот ползучими, медленными вечерами, сидя на Гриммо у большого камина с резными грифоньими лапами… иногда Гарри все же скучает. Немного. Совсем чуть-чуть. Он скучает.