Ищи меня, найди меня

Placebo – Running up that hill.

И если бы я только мог, То заключил бы сделку с Богом, Заставив его поменять нас местами. Взбеги на эту дорогу, Взбеги на этот холм, Взбеги на это здание. Если бы я только мог, ох.       По пути на Дрессрозу Ло, как и ожидалось, нервничал. Неудивительно – то, чего он жаждал тринадцать лет, скоро должно было свершиться. Однако переживал парень не только из-за грядущей мести, которой желал накормить вечно голодное чудовище, сидящее глубоко в его груди, около самого сердца – Ло гадал, встретится ли ему на цветущем богатом острове та самая девочка, много лет назад заставлявшая его терять землю под ногами.       Чёрные глаза, фиолетовые волосы, задорная, а порой – кривая улыбка, с заломами, как у скомканной и после разглаженной бумаги. Увидев впервые эту улыбку, он ощутил родство с ней – не кровное и даже не духовное, где-то на уровне инстинктов, там, куда не достаёт солнечный свет. Тогда Ло крепко ухватился за это ощущение и ненавязчиво вертелся рядом, лишь бы видеть её – настолько похожую на него.       Наивная первая любовь зародилась в нём, искромсанном, изувеченном потерями – зародилась и расцвела бутонами пышных хризантем меж тонких и хрупких детских рёбер. Будучи нежданной, любовь оказалась ещё и весьма болезненной – Ло со всей дури вложил в неё максимум чувств, какие только мог испытывать, даже отрицательные, переплавив их в невообразимую смесь лютой ненависти и слепого обожания.       Замечала ли она это? Скорее всего, нет. Трафальгар, наверно, выглядел мелким дурачком, краснеющим по поводу и без повода. Алел он не всегда от смущения, очень часто и от злости.       Просто невыносимо, потому что абсолютно непонятно, что делать, как реагировать – хотелось то ли ударить её, то ли обнять, то ли ударить и обнять одновременно, после чего закричать и убежать, куда глаза глядят. Некогда он умел любить, а потом забыл, как это делается, и вспоминалось тяжело.       Са – хе – ша. Три слога, шипение змеи, хлопанье крыльев ночных птиц, шустрый резкий полёт ласточки, как часто её называл Дофламинго. Девочка, смевшая дерзить самому Донкихоту. Сахеша.       А тот словно и рад был, позволяя ей обращаться с собой, как с равным. Все прекрасно знали, что наказывает он её только порядка ради, не больше. Их двоих связывало нечто, неизвестное Ло, отчего он ревновал – безнадёжно, напропалую, подростково. Он даже обозвал её маленькой мадам Донкихот из чувства собственного бессилия и получил ощутимый тумак в живот.       А потом Ло утратил и Росинанта, и её тоже. Всё, что у него тогда было. Он выжил, вырос, стал сильнее и бессердечнее – казалось, куда дальше-то? – а нет, было куда. Заледенел, как остров Миньон тринадцать лет назад. Вьюга содрала с его лица все эмоции, похоронив их глубоко под ледяной землёй, на которой лежал безжизненный Росинант, утопив их глубоко в морозном море, по волнам которого уплыла Нумансия Фламинго с Сахешей на борту.       Он сбежал из-под тени исполинского крыла, распростёршегося над ним предзнаменованием горя, а она осталась. Когда-то крыло было белоснежным, а позже испачкалось в крови – багровые пятна впитались в перья, окрасив их в розовый, слишком изысканный и нежный для того, у кого не было ни души, ни сердца.       «Наверное, ты выросла и стала очень сильной», – подумал Трафальгар, напряжённо вглядываясь в горизонт с корабля Соломенной шляпы. В кои-то веки на палубе было тихо и спокойно. – «Красивой. Вот только…»       «Какой ты стала рядом с ним?»       Все эти годы он по крупицам, по лоскутам собирал любую, даже самую непримечательную информацию о пиратах Донкихота, но и в самых нелегко добытых сведениях не было ничего о Сахеше, будто она канула в пропасть с концами. О том, что её настигла погибель, и думать не хотелось. Не для этого они оба прошли победным маршем сквозь ад, чтобы потом умереть, не дожив до тридцати. После тридцати – пожалуйста, сколько угодно.       В синем до боли в глазах горизонте появилась крохотная чёрная точка. Дрессроза. Чем ближе подплывал к ней корабль, тем шире, выше, красочнее развёртывалась живописная панорама острова, являющего собой, на первый взгляд, пышную процветающую страну, жители которой не ведали бед – зная Дофламинго, это была искусная, шитая острыми струнами ложь. Трафальгар выдохнул сквозь зубы и развернулся, чтобы пройти к соломенным шляпам в каюты и раздать им последние инструкции.       И так началась крупномасштабная кампания альянса против Донкихота Дофламинго.

* * *

      – Можешь не сомневаться, Ло-кун, сегодня я исправлю это неприятное недоразумение. Ты погибнешь жалкой бесполезной смертью, – пообещал ему Дофламинго, улыбаясь своим фирменным оскалом от уха до уха. – И раз уж ты всё равно сдохнешь – как насчёт того, чтобы сделать хоть что-то полезное напоследок? В память о старых добрых временах. Используй на мне высшую способность своего фрукта. Проведи же операцию вечной молодости и засни вечным сном.       В грудь, напротив сердца, уткнулось холодное стальное дуло. Щёлкнул взведённый курок. Смерть всегда была рядом, родная и привычная, никуда и не уходила, не оставляла Трафальгара, страстно дышала в загривок. Выбитая на костяшках пальцев, клубилась чернильным мраком на дне души.       – Где она?! – надрывисто хрипя, спросил он у Дофламинго, не обращая внимания на то, что перетянутая куском ткани культя, оставшаяся от правой руки, отдавала невыносимой болью по всему телу.       – Ты о ком? – Донкихот, сидящий на корточках и склонившийся, чтобы смотреть в лицо Ло, обессилено прислонившегося спиной к каменной глыбе, хмыкнул. Отблеск пламени пал на него так, что стало возможным разглядеть его глаза, вечно сокрытые за алыми стёклами щегольских очков. Холодные и по-птичьи равнодушные, они равнодушно взирали на Трафальгара.       – Сахеша, – выдохнул Ло сквозь зубы.       – Ах да, ты же вроде как любил её, малыш Трафальгар, – вопреки тому презрительному тону, с которым он произнёс эти слова, улыбка Дофламинго немного погасла, Ло отметил это краем сознания, затопленного болью. – Она однажды просто исчезла, став такой же предательницей, как и ты. Достойная пара для тебя, не находишь? Наверное, давно уже умерла, а мёртвые для тебя имеют уж слишком большое значение.       Его безволосые брови нахмурились, и их излом придал его лицу какое-то невыразимо горькое выражение.       «Мне показалось, или в его голосе прозвучало… сожаление?», – совсем некстати встрепенулась ненужная сейчас мысль и исчезла.       – Так что насчёт моего предложения, Ло-кун? Взамен я исполню любое твоё желание. Это важно для нас обоих, поверь.       – Любое моё желание? Идея прекрасная. Это важно для нас обоих, – Ло ухмыльнулся, и само сумасшествие, как бешеный, но преданный ему одному зверь, взглянуло его глазами цвета шторма. – Хорошо, я в деле.       – Разумный ты человек, – прохихикал Требол, всё время находившийся тут же. Его восторженные реплики, которые он вставлял почти после каждой фразы Дофламинго, резали нервы тупой пилой. – Наконец-то Доффи обретёт вечную жизнь!       – Тогда… оживи для меня Кору, сейчас же! – потребовал Ло. – А затем пойди и вылижи задницу каждому жителю этой страны. Хах, не равный тебе? Бесполезно возлагать какие-либо надежды? Хватит с меня этого дерьма. Тот, кто единственный здесь нихрена не понимает, это ты, Дофламинго. Мугивара уже сотворил столько чудес, сколько тебе никогда и не снилось. Тебе ни за что не победить его. Тебе не сравниться даже с его пяткой, неудачник!       Победный оскал Дофламинго сменился злой гримасой. Жилы вздулись на его лбу, готовые лопнуть от напряжения. Трафальгар вскинул целую руку с отставленным средним пальцем и триумфально сунул ему в лицо фак.       Донкихот поднялся на ноги, возвышаясь над ним титанической птицей, сулящей неминуемую гибель, и в тело вонзилось с десяток пуль.

* * *

      Они скрывались в доме Кироса посреди леса на холме. Рука, пришитая обратно, неприятно и остро ныла. Стоило хорошенько отдохнуть, чтобы Опе-опе набрал достаточно сил, и тогда Трафальгар смог бы правильно соединить сухожилия, нервы и сосуды, а не как пришлось на скорую – смешно-то как! – руку. Он лёг на мягкий матрац, накрылся одеялом, постарался расслабиться и закрыл глаза.       Дофламинго был свержен, а Коразон – отомщён. Ло выжил на крыльях веры в Луффи, она подняла его ввысь, забрав с грязной мостовой, на которую он пролил немало крови. Всё закончилось хорошо, как и планировалось. Это было чудесно, словно улыбка Роси, когда он ласково, по-отечески, трепал его по волосам, думая, что Ло спит и ничего не замечает. А ведь Росинанту тогда едва стукнуло двадцать шесть лет.       Сейчас Ло самому двадцать шесть, и он не представлял себе, что сумел бы позаботиться о подростке, ожесточившемся на весь мир. Росинант, как он осознал, став взрослым и получив какой-никакой, но свой собственный опыт, приложил немало усилий, чтобы смягчить его иссушенное сердце.       – Отец, – едва слышно прошептал Трафальгар. – Пускай не родной мне, пускай слишком молодой, но отец. Самый настоящий.       Ло только теперь позволил себе выдохнуть с облегчением, с радостью, в полную грудь, освобождённую от внутреннего чудища – насытившись, оно покинуло насиженное место – разорвало тяжёлые кандалы из морского камня и взмыло над сапфировыми волнами.       Ему внезапно вспомнился невысокий коммодор Дозора, лица которого он не разглядел, потому как тот носил капюшон, скрывающий всё. Коммодор стремительно пронёсся мимо них, белоснежный китель парусом вздувался за спиной, «Правосудие» трепетало в воздухе, складываясь в иные иероглифы с совершенно другим значением. Трафальгару в смоляных выверенных линиях мерещилась «Утрата».       Они всей пиратской гурьбой плелись, едва переставляя ноги, в сторону дома Кироса. Ло тогда показалось весьма странным, что служивый вообще не обратил на них внимания, только лихорадочно бормотал охрипшим голосом себе под нос одни и те же слова по кругу.       – Отец, как так. Ну почему. Боже, почему всё обернулось так, отец? Ты же сильный, невероятно сильный. Просто как. Отец. Почему ты позволил им обрезать твои могучие крылья?       Трафальгар подумал ещё, что, видимо, коммодор родом с Дрессрозы, и здесь живёт его отец, с которым что-то случилось.       «Крылья? Ну, мало ли. Зоан, может…»       Он тогда был слишком уставшим, чтобы волноваться ещё и о том, что не имело для него никакого значения.       Мысли его вновь вернулись к девочке с фиолетовыми волосами, судьба которой так и осталась для него тайной. Думая о ней, Трафальгар постепенно погрузился в беспокойную дрёму, так и не узнав, что тем самым коммодором и была Сахеша, в панике метавшаяся по всему острову, оплакивая проигрыш Дофламинго.       Как сильно же я хочу быть на твоём месте, отец. Быть низринутой с небес птицей, лежащей на обломках былого величия. Чтобы ты, свободный, по-прежнему штурмовал в полёте это недоразумение, называемое миром, ну а меня – меня, опутанную цепями, поднимали на носилках вверх, дабы потом сбросить ещё ниже, чем подземелья Дрессрозы – на дно моря.       Монки Д. Луффи, говорите, да? Я запомню это имя.