Ищи меня, найди меня

Eisbrecher – Sturmfahrt.

Небо падает, шторм разрывает вам сердце. Верьте в себя. Оно надвигается. На вкус нет ничего лучше опасности, Такой богоугодной, такой безжалостной. Корабль готов к отплытию. Последнее приветствие, последний взгляд. Из этого плавания нет возврата. Ты ведь тоже хочешь этого, Что ещё останавливает тебя? Кто сможет устоять, Когда мы отправляемся в штормовое плавание Полным ходом – на гибель. Не прощайся, Давай пойдём на штурм. Прислушайся к сигналу, приготовься, Гонись за ураганом, давай уплывём – всё готово. Волна разбивается, мир тонет, Жестокое, прекрасное, безжалостное Море пожирает нас.       – Девочка, ты думаешь, я не могу связать воедино два столь очевидных факта? – маленькая, сухонькая и убелённая сединами, вице-адмирал Цуру всё равно производила впечатление грозной беспощадной силы, с которой нужно считаться, если хочешь остаться в живых. Женщина стояла, скрестив руки на груди, и пристально смотрела глубокими и тёмными глазами на Сахешу. Та в свою очередь тоже не отрывала взгляд от Цуру, застыв красивым мраморным изваянием. Неподвижность эта была обманчиво спокойна – в любой удобный момент девушка могла сорваться с места, переходя в мгновенную атаку.       Но она молчала, ожидая, что ей скажет вице-адмирал.       – Я прекрасно помню маленькую девочку с лиловыми волосами в семье Донкихот. А позже она испарилась, видимо, проявив зрелую мудрость и уйдя из пиратов. Спустя три года эта же девочка поступила в юнги на базу Дозора в Вест Блю, обладая навыками, достойными минимум низшего чина офицера. – Цуру говорила тихо, но чётко, без эмоций констатируя известные данные. – Выглядит достаточно подозрительно, не так ли? Однако высокопоставленные лица постановили, что к тебе необходимо приглядеться внимательнее, чтобы выяснить твои истинные мотивы. Все десять лет усердной службы ты не дала ни единого повода усомниться в себе. И как же так вышло, что, как только ты перевелась охранять шестой уровень Импел Даун, оттуда почти сразу сбежал Небесный Якша? Несмотря на то, что нет никаких доказательств твоей вины, есть все основания подозревать тебя в пособничестве Дофламинго. Подобные совпадения в девяноста девяти процентах не случайны.       – У меня всё ещё есть один процент в мою пользу, – спокойно заметила Сахеша. – Я прошу вас поверить в этот процент.       – Девочка, я слишком стара, чтобы вот так запросто растрачивать свою веру в людей. Она у меня не резиновая, к радости или сожалению, – покачала головой Цуру. – Я много лет назад крепко убедилась, что даже самый верный товарищ может ударить в спину, а родной брат – всадить шестнадцать пуль в грудную клетку.       Сахеша слегка нахмурилась, поняв намёк. Она была там. Стояла позади Дофламинго, не в силах что-либо сделать, что-нибудь противопоставить ему. Шестнадцать выстрелов пронзило густую тишину морозного зимнего вечера, разрывая беззащитному Росинанту его сердце. Всё, что ей тогда оставалось – примириться с происходящим и продолжить верить в правильность действий старшего Донкихота.       – Вы знаете эту историю лишь со стороны. И ничего о том, что именно чувствовал тот, кого вы считаете злодеем, – едва слышно произнесла Сахеша, вспомнив ночь, последовавшую вслед за братоубийством – в особенности тот страшный звериный вой, бьющий по ушам чистым концентратом боли.       Ей тогда показалось, или в этом плаче прозвенел лопнувшей струной и детский голос? Порой сквозь хриплый бас Дофламинго из самой глубины его груди прорывались на поверхность тонкие пронзительные ноты, какие могли принадлежать ему восьмилетнему. Сахеша была слишком перепугана, чтобы сосредоточиться на звучании. А теперь, спустя столько лет, она уже не могла сказать, действительно ли слышала мальчишеский писклявый вопль в низком утробном вое взрослого мужчины.       Во всяком случае, в ту ночь вместе с большим Дофламинго рыдал и тот маленький несчастный мальчик, выброшенный из замка на свалку – однажды он всё же рассказал ей, откуда начал свой долгий путь.       – Что ж. Этими словами ты лишь доказала свою причастность к побегу, – абсолютно спокойно сделала вывод вице-адмирал. Контр-адмирал выгнула бровь, молчаливо вопрошая. – Тот, кому всё равно, такого не скажет.       – У вас нет ни одного доказательства, а презумпцию невиновности ещё никто не отменил, – равнодушно пожала Сахеша плечами. – Можете сколько вашему сердцу угодно подозревать меня и подвергать любым проверкам. Это ничего вам не даст. Собственно, ничего и нет. Я чиста пред законом.       Сохраняя искусную маску бесстрастности на лице, девушка мимолётно подумала, что лгать её научил не кто иной, как Дофламинго, а значит, делала она это даже более, чем убедительно, и с этой стороны к ней не подкопаться. В том, что на неё нет улик, кроме принадлежности к семье Донкихот, Сахеша была столь же уверена.       – На время следствия отправишься в карцер, – вздохнув, изрекла Цуру. – Увидим, чиста ли ты так, как утверждаешь.       Сахеша покорно протянула руки вперёд, позволяя надеть наручники из кайросеки на запястья. Её силы начали убывать, что было естественно, будто холод на зимнем острове, но вместе с ними медленно истощалась и та вечная нервозность, которую порождал Сайко-сайко, делая разум кристально чётким – ещё одно оружие, постигнутое ею в совершенстве. Пожалуй, она нисколько не теряла в опасности без своего дьявольского плода.       К тому же у неё была техника, предназначенная для подобных случаев. Как плод Ито-ито, который давал Донкихоту возможность трогать кайросеки своими нитями и передвигать его ими, не рискуя ослабеть, плод Сайко-сайко обладал одной уникальной особенностью – он потихоньку вступал в реакцию с морским камнем, меняя его состав на внешне похожий минерал. Всего одна тонкая полоска чужеродного хрупкого материала, и мощным ударом об стену можно разбить наручники. Для этого, однако, понадобилась бы целая прорва времени, гораздо дольше, чем неделя или месяц. Кайросеки всё-таки являлся ограничением, крайне сложным для преодоления. Но выход существовал, что успокаивало Сахешу.       Она предусмотрела подобный поворот событий и сказала Дофламинго, что делать в том случае, если её закроют в следственной камере, обрубив все способы связи с командой.       Ждать.

* * *

      Нумансия Фламинго разрезала килем высокие тёмные волны, медленно и тяжело вздымающие свои буйные пенистые головы. Дофламинго в полном одиночестве стоял на палубе, ожидая вестника. Утро выдалось прохладное, и мужчина зябко кутался в свою перьевую шубу, которая выглядела ещё более розовой из-за рассвета, занимавшегося над морем и поражающего богатством кровавых оттенков. Однако теплее от небесного кострища не делалось. Ветер дул ледяной, пробирающий не то, что до мозга костей, буравил аж до сердца, выстужая даже самую кипучую кровь.       Жара была родной и близкой, а вот холод никогда ему не нравился.       Глаза, которые могли бы принадлежать большой печальной птице, а не одному из самых безжалостных пиратов семи морей, разглядывали горизонт, стараясь не пропустить момент, когда посреди киноварного буйства появится маленькая фигурка – быстрокрылая чёрная ласточка с письмом, привязанным к лапке. Сахеша приручила себе целую стайку, выкормив выпавших из гнёзд птенцов, и теперь они служили ей верой и правдой, доставляя её весточки по всему миру. Их миниатюрность и незаметность шла лишь на пользу.       Текли минуты, перетекая в час, а пернатый вестник всё не появлялся, и это значило лишь одно: сценарий пошёл по тому варианту, в котором Сахешу отправили в следственную камеру. Раньше ласточки никогда не опаздывали с посланиями. В том, что девушка жива, Дофламинго был уверен: она оставила преобразованный силой Сайко-сайко яркий пурпурный кристалл. Если бы её настигла смерть, то он вновь стал бы обычным камнем. Донкихот продел его в крепкий шнурок и носил на шее. С другим ожерельем, которое ему когда-то подарила легенда, погибшая двадцать с лишним лет назад, но живая вопреки смерти, уравнивающей всех под одну сырую червивую землю.       Дофламинго нашёл ожерелье в ящике комода в своей личной каюте, на самом дне, в чёрном тканевом мешочке. Кажется, он перестал надевать его на следующее утро после казни Гол Д. Роджера. Выпивая добротный ром в баре Логтауна, тогда ещё семнадцатилетний юноша, ростом превосходивший всех присутствующих (он сказал команде, что желает побыть один), окончательно похоронил романтические мечты о том, чтобы стать благородным пиратом из старых баллад. Несмотря на присущую ему с детства жестокость и прожитые годы, полные насилия, он умел грезить о чём-то ясном и безоблачном, словно каждый подросток. Презирая себя за это, скрывая ото всех на чёрной глубине души. Как и попадать под колдовское очарование харизматичных личностей. Золотой Роджер возвышался над всеми когда-либо встреченными им людьми на десятки голов в простосердечном и грубоватом очаровании.       – Цыплёнок, – оглушительно хохотал он, кладя свою огромную ладонь на голову Дофламинго и ероша его пшеничные волосы. – Совсем ещё птенец, но уже большая злюка. Не был бы таким злобным, мировым парнем стал бы! Чего пинаешься? На злюку обиделся?       Двенадцатилетний Донкихот отчаянно брыкался, отбиваясь, и печально думал, что не стоило в одиночку заглядывать в этот бар, в котором нежданно обнаруженный Золотой Роджер, с какого-то переполоха приплывший в Норт Блю и находящийся в изрядном подпитии, обратил на него внимание. Тонкий и не по годам высокий, чем-то напоминающий девчонку со своими белёсыми густыми ресницами, обрамляющими большие прозрачные глаза, Дофламинго забеспокоился: а вдруг Король пиратов по всем этим грязным делишкам? Но Роджер обнимал его, будто родного сына, и мальчик потихоньку успокоился, разрешая ему лохматить свои пшеничные локоны.       – О чём ты мечтаешь, малец? – спрашивал мужчина, вливая в себя ром, словно был не человеком, а бездонной бочкой.       – Стоять выше всех законов, – не раздумывая, ляпнул Дофламинго.       – Ха, вот оно что, – опять рассмеялся Роджер, зажимая его под мышкой и протирая кулаком макушку. Дофламинго от такой ласки рисковал получить лысину на заре юношества, и подобная перспектива ему совсем не нравилась. Он несильно пнул мужчину по ноге, больше от бессилия, и смирился. На миг мальчишка позволил себе помечтать, чтобы у него был такой отец, а не тот… который.       Донкихот нахмурился, вспомнив, как жутко воняло из того мешка, куда он положил отрубленную голову отца. Взглянуть, как она там, он не решился в течение всего своего путешествия на Святую землю – пришлось сделать это уже перед насмешливыми лицами напыщенных Небесных драконов. Вопреки тому, что лицо Хоминга расползлось, местами обнажая череп, он был хорошо узнаваем благодаря своим красивым золотым волосам, которые стали только длиннее из-за расслоившейся кожи. И всё, что ребёнок думал, смотря на них, что его собственные могут отрасти в такую же великолепную волну. Нелепая мерзкая мысль. Дофламинго знал, что должен испытывать нечто иное. Резкое ощущение неправильности происходящего било под дых.       Его хлопнули по плечу, вырывая из тлена воспоминаний.       – Чего насупился, парень? – его потрясли, будто какую-то погремушку. Дофламинго просто повис на руке Роджера, пряча лицо. – А что насчёт твоей мечты, цыплёнок… Стань пиратом – и будешь свободен, как птица в небесах. Летать, расправив крылья во всю их мощь и ширь. Очевидно, тогда, когда ты достаточно силён духом.       – Как птица… – тихо пробормотал Донкихот.       Стены бара вновь сотряс громкий разудалый смех.       А спустя пять лет голову Роджера насадили на длинную острую пику – чтобы потешить падкую на кровавые зрелища толпу.       В тот день началась новая эпоха, а Донкихот избавился от всякого рода сожалений. Король пиратов умер, да здравствует Пустой трон.       По этой причине у Дофламинго были крайне неприятные ассоциации с добровольной сдачей Морскому Дозору. В любой момент правительственные ищейки могли раскопать, что Сахеша наследная принцесса царства Иштар, и устроить ещё одну демонстративную казнь. Её семье предъявили обвинения: предательство каких-то туманных идеалов, откуда-то вылепили подготовку к восстанию и сговор против Мировой знати. В случае раскрытия родословной его милой ласточки всему Гранд Лайну грозил второй Маринфорд. Разве что более тихий. Иштарский инцидент, по сравнению с казнью Огненного кулака Эйса, прошёл почти камерно.       Он мягко сжал в ладони кристалл, цвет которого являл собой идеальное смешение роскошного розового и жгучего фиолетового. Королевский пурпур – то, что причиталось им по праву рождения.       Что ж. Показательная акция, которая живо напомнит всем, что бывший шичибукай и король Дрессрозы в добром здравии и по-прежнему полон сил, готов к активным действиям, коварен и жесток, не заставит себя долго ждать. За каждую минуту, проведённую Сахешей в камере, он лишит жизни десятка человек. И будет продолжать до тех пор, пока она к нему не вернётся.       К тому же стоило опробовать в открытом бою новую технику, которую они вдвоём теоретически обосновали с ней и вместе испытали на пустынном острове. Умненькая девочка внесла несколько рацпредложений, вызвавших у него оживлённое одобрение. Ему и самому нравилось выяснять возможности своей парамеции и сносить продиктованные законами природы ограничения. Поражение резиновому парнишке уяснило, что он застоялся, и пора отыскать иные, ещё более нестандартные решения.       «Миллиард молекулярных пил Джильи». Довольно неплохое название, пускай от неё отдавало хирургией, которая с недавних пор ассоциировалась у него с позорным проигрышем. Главной особенностью этой техники являлось другое строение струн, куда более сложное, многоступенчатое, сохраняющее, впрочем, остроту, упругость и невидимость, вдобавок делающее в несколько раз прочнее, чем было раньше даже при исполнении «Божественной Нитевой Кары». Новый стиль названия, однако, напоминал Дофламинго о том, что он гибок и всегда приспосабливается к новым условиям. К тому же он отлично помнил, что если человек не смог что-то пережить без потерь, то ему стоит поглотить это, срастись, сделать сокрушившее его нечто своей сильной стороной.       Ему понадобилось не меньше месяца, чтобы отточить её до блестящего совершенства. Месяц, в течение которого они восстановили свой оружейный бизнес, нагло и быстро отняв его у конкурентов, и с помощью великолепного криминального интеллекта доведённый почти до былых масштабов.       Прекрасная львиная Илусия – ещё одна страна, постепенно, незаметно, но верно опутываемая изнутри нитями мастера марионеток. Открытая власть теперь была ему не нужна, прежние ошибки мужчина повторять не желал. Да и оседать на одном месте, как показала практика, опасно для пирата, поэтому они вновь бороздили непокорные воды, как в старые добрые. Правда, на этот раз не северного, а западного моря.       Дофламинго резко развернулся, с лёгким шелестом взмахнув рукавами и полами розовой шубы, словно крыльями – во всю их ширь и мощь.       Он не верил, что сейчас, когда верхушка Дозора обнаружила факт того, что прежде в их стан некогда затесался его шпион – Верго – Сахешу запросто отпустят. Существовал грандиозный риск. Активными действиями Донкихот мог привлечь совершенно лишнее внимание правительственных собак к себе и дочери. Однако подобный ход сместил бы акцент так, чтобы Дозор больше сконцентрировался на главаре, чем его потенциальном соратнике. Поскольку Главнокомандующим флота сейчас был Сакадзуки, параноик в миллиардной степени, то любой расклад – тихое сидение в тени, дёрганье потайных нитей, даже открытое нападение – вызвали бы у него лишь одну реакцию – жёсткое подавление и виновных, и безвинных.       К тому же в силу своих натур они оба одинаково ненавидели ждать.

* * *

      – Трое из Пяти семей Вест Блю вырезаны под корень? – Акаину выгнул бровь, слушая рапорт вице-адмирала, ответственного за восьмидесятую ветвь Морского Дозора, расположенную в западном море.       – Так точно, господин адмирал флота. И совершил это не кто иной, как Небесный Якша со своими присными. Множество свидетелей среди мирного населения. Как ни странно, штатские понесли сравнительно малые потери по сравнению с мафиози. Те полегли до единого. Что хуже всего, так это то, что потоплены десять больших линкоров Дозора. Общая численность экипажа по три тысячи человек на каждом судне. Таким образом, в общей сложности мы утратили тридцать тысяч наших людей, Сакадзуки-сан. Он их… просто снёс, будто они попались ему под руку в неудобный момент. Подкинул суда вверх, в воздух, и доселе неизвестной нам техникой буквально разорвал их изнутри. У выживших очевидцев, оказавшихся слишком близко к эпицентру, лопнули барабанные перепонки: она издаёт адские звуки пиления.       – Чёртов Донкихот, – прорычал Акаину. Ладонь в перчатке, сжавшаяся в жёсткий кулак, привычно потеплела, переходя в невыносимый жар. Тёмная плотная ткань начала таять, пузырясь, воняя и капая на стол. – Сраный сукин сын. Что там с той девчонкой?       – Никаких доказательств её вины, – отрапортовал другой вице-адмирал, ответственный за расследование побега. Он хотел было сказать что-либо ещё, но главнокомандующий прервал его грубым жестом.       Акаину презрительно скривил лицо и поднялся с кресла, возвысившись над своими подчинёнными непоколебимой каменной скалой, внутри которой пылала пропитанная злобой магма.       – Тем не менее, я допрошу её сам.