Воронята

Незримо и без единого шороха он влетел внутрь на своих мягких крыльях. В больничной палате висела беспокойная атмосфера, врачи и медсестры бегали вокруг кровати и того, кто на ней лежал, позволяя воронёнку в углу оставаться незамеченным. Если бы кто-то увидел его (чего всё равно не случится, хотя бы не в данный момент), он бы непременно сказал, что у него красивые глаза. Такими они и были на самом деле: насыщенно синие, почти чёрные, похожие на небо, когда солнце уже скрылось за горизонтом и спустились сумерки, едва прикрытые чёлкой из прямых тёмных волос. Однако не только они были его главной особенностью, вовсе нет, ей являлись пучки чёрных пушистых перьев, которые так резко бросались в глаза на контрасте с бледной кожей. Переливаясь под стерильно белым освещением палаты, они были повсюду: на предплечьях, по обеим сторонам на горле, под чёлкой. Он безучастно, почти не мигая, смотрел на то, что перед ним разворачивалось, в молчаливом ожидании неизбежного. Внезапно раздался чей-то глубокий, рвущийся из лёгких кашель, словно оставшиеся крохи жизни силой выжимали из тела. Он продолжался, и продолжался, и продолжался, пока доктор говорил, а постоянное пиканье больничной аппаратуры лишь добавляло шума во всю эту какофонию. Повисшая тишина стала сигналом для воронёнка, после которого он начал прокладывать путь между людьми, медленного покидавшими палату, оставаясь всё таким же невидимым и неосязаемым, прямо к больничной койке, как делал уже множество раз, чтобы взглянуть на того, кто лежал на ней, как делал множество раз… Его первой мыслью стало то, что он глядит на потухшее солнце. В постели был мальчик, возможно, того же возраста, что и он, но казавшийся гораздо меньше. Карие глаза выглядели несоразмерно огромными на бледном исхудавшем лице, а волосы отличались от всего того, что воронёнок видел ранее: они были подобны цветному взрыву в его чёрно-белой жизни. Будто бы кто-то собрал закатные краски и пролил их на шёлковые нити, из которых были сотканы его непослушные локоны; он знал, что у него есть задание, которое он обязан выполнить как можно быстрее, но какая-то невидимая сила — его собственное желание — заставила его руку потянуться вперёд к рассыпавшемуся шёлку. — Я милый? По руке словно бы шлёпнули, он отдёрнул её и обернулся. Тот же мальчик стоял перед ним с блаженной улыбкой, смотря на него тёплыми глазами, полными сознания. Только он был слегка более призрачный, чем его собственная копия, лежащая в кровати, — такой же призрачный, как и воронёнок. Странное тепло поползло вверх по шее темноволосого мальчика, и он мог лишь надеяться, что большая часть перьев сейчас спрятана. Он отвернулся от этого улыбающегося лица, чувствуя стыд за то, что его только что застукали. — Заткнись, — угрюмо ответил он. Но в его поле зрения вновь оказалась эта бесящая улыбка. — Знаешь, да всё в порядке, — попытался успокоить он воронёнка. — Многие люди думают, что я милый, — после этих слов он поднялся на носочки, чтобы они могли оказаться наравне. — Меня зовут Хината Шоё. Мне восемь. А ты кто? Воронёнок в тот же миг задумался над причиной, по которой он вообще здесь находится. — Кагеяма, — ответил он, — Кагеяма Тобио. — Тобио! — Хината заметно подскочил на месте. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты пугаешь своим лицом? — Нет, — в раздражении соврал Кагеяма. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты невоспитанный? На это другой мальчик лишь ухмыльнулся, словно вызывая Кагеяму на бой. Своей неприкрытой искренностью в выражении эмоций он попросту разоружал оппонента. А Кагеяма ненавидел это. — Ты здесь, чтобы забрать меня? В этот раз прозвучал уже серьёзный вопрос с оттенком грусти. Кагеяма почувствовал облегчение. Значит, Хината уже всё знает. Он знает, что мёртв. Иногда случается так, что люди не осознают этого, и на его плечи ложится ответственность донести эту новость. Вместо того, чтобы отвечать, он кивнул, протягивая руку, как это делал каждый раз, когда сопровождал души. Без какого-либо промедления Хината ухватился за неё своей маленькой и тёплой ладошкой. Они вместе вышли из больничной палаты, и это оказалось максимальным расстоянием, которое они смогли преодолеть вместе, пока рыжеволосый мальчик не осознал, что может и ходить, и бегать, и прыгать, после чего бросил в коридоре Кагеяму, которому только и оставалось, что гадать, чем же он заслужил возможность сопровождать такого невероятно раздражающего человека, который начал бегать туда-сюда по холлу, крича и смеясь во весь голос. — Прекрати, — прокричал Кагеяма. — Иди сюда, тупица! Хината оказался на удивление быстрым, так что когда Кагеяма попытался поймать его, тот лишь захихикал и улизнул у него из-под руки. И после этого пропал, неестественно высоко подпрыгнув, будто бы рикошетом вылетев из коридора; Кагеяма не имел и малейшего представления, куда он делся. «Ну вот и приехали, — подумал он. — Я всё же умудрился это сделать. Потерял душу! Даичи убьёт меня». Он сел на стул, едва дыша, прислушиваясь к тишине и пытаясь успокоить накатывающую панику. После того, как он восстановит дыхание, он непременно отправится на поиски Хинаты, этого идиота. Да, хороший план. — Тобио! — кто-то безумно раздражающий, кто-то с рыжими волосами появился из ниоткуда, дернул его за руку и потащил за собой, заставляя бежать рядом, при этом удерживая от падения. — Ты, придурок, — в ярости прорычал он. — Остановись! И они остановились перед телевизором в комнате ожидания. Там шёл волейбольный матч, за которым, стоя перед самым экраном, так завороженно, затаив дыхание, наблюдал Хината, создавая, к превеликому счастью Кагеямы, тишину. Ему показалось в этот момент странным то, что эта душа всё ещё не начала тосковать по этому миру. Может быть, его тело всё ещё не мертво? Нельзя сказать, что такого никогда не случалось, но это первый раз, когда он сам с этим сталкивается. Суга когда-то говорил ему: «Рассмеши их. Позволь им делать то, что они хотят, до тех пор, пока не решат, куда идти. Это меньшее, чего они достойны после всего того, через что им пришлось пройти». Поэтому Кагеяма позволил Хинате поудобнее устроиться на стуле, подтянув тощие коленки к груди, пока сам с широко раскрытыми глазами восхищался тем, как он следил за игрой. Воронёнок присел рядом, тем самым показывая, что он волен смотреть матч столько, сколько захочет. Иногда и ему казалось, что если бы всё было не так, как есть на самом деле, то он мог бы полюбить этот вид спорта. Спустя несколько минут он бросил короткий взгляд на Хинату лишь для того, чтобы убедиться, что его там нет. Проклиная и рыжего, и самого себя за невнимательность, он бросился на его поиски. Он не ушёл далеко — золотой блик попался на глаза, и он увидел его, стоящего перед группой огненноволосых людей, которые, должно быть, были его семьёй. Он целовал их, бормотал тёплые слова и улыбался, пока гладил их лица руками, прикосновения которых они не могли почувствовать. Ещё там было два мальчика, которые, если судить по другому цвету волос, были его друзьями, стоявшими заплаканными и мрачными. Хината обнимал их с неожиданной зрелостью. «Значит, ты решил уйти». Кагеяма дождался момента, когда всё закончится, и, тихо ступая, подошёл сбоку, чтобы аккуратно взять его за руку. Всю легкомысленную радость Хинаты смыло потоком суровой реальности, и теперь он тоже плакал. Однако несмотря на ручейки слёз на его щеках, на его лице всё равно была улыбка. Он был словно весенний день: так же быстро срывался на дождь, как и начинал сиять, и был прекрасным в обоих состояниях. В молчании они вышли из больницы, и снаружи их встретил наполненный свежестью воздух, словно очищавший кожу. — Держись за меня, — сказал он Хинате, который послушно обхватил его талию руками, пока воронёнок ждал, когда все перья вылезут наружу, покрыв каждый сантиметр его кожи, ждал, когда его руки превратятся в крылья, чтобы они могли улететь в чистое утреннее небо.

***

Кагеяма любил летать, ведь полёт был и свободой, и скоростью, и наслаждением, и возможностью взглянуть на мир, простирающийся под ним словно на ладони. Его вороньи крылья были мощными и большими, а сам он был куда сильнее как птица, нежели как призрак. Сквозь свои перья он чувствовал Хинату: такой маленький и тёплый комочек, едва ли больше жемчужины. Однако на удивление он оказался тяжёлым, и Кагеяме подумалось: возможно он всё ещё живой? Современная медицина — кто её знает? — Тобио, — до его слуха долетел шёпот Хинаты. — Что такое? Пауза. — Я не хочу уходить. В какой-то глуши Кагеяма приземлился на поросший травой холм. Под лучами тёплого и яркого солнца его перья лёгким порывом скрылись с глаз. Теперь он вновь был мальчиком, стоящим рядом с Хинатой на лужайке, травинки которой качались от дуновений ветра, словно перешёптывались между собой. По какой-то причине он почувствовал угрызения совести, когда взглянул на Хинату, который выглядел таким потерянным, что казался даже меньше, чем был ранее. Хината настолько явно источал все те эмоции, что копились внутри него: отвращение и тоску, вину и нерешительность, — что Кагеяма мог почувствовать их. Так вот, что ты чувствуешь, оказавшись между жизнью и смертью, желая остаться, но также желая уйти, будучи медленно и мучительно выкинутым на эту развилку. Говорят, что это должно быть ужасно больно. Кагеяме оставалось лишь представлять, каково это на самом деле. Что-то в его сердце смягчилось, потому что показалось неправильным, что кто-то столь радостный, как Хината, теперь доведен до такого несчастья, поэтому мальчик сделал то, что казалось верным, — потянул на себя коротышку и заключил в нежных объятиях. Хината ответил ему взаимностью, и показалось, что для него не имело никакого значения то, что он едва знает Кагеяму, когда своими тонкими ручками обхватывал его и вжимался лицом в грудь. «Утешай их», — вспомнились ему слова Суги. Конечно, Кагеяма это и делал, но никогда не делал это таким способом, предпочитая просто тихо быть рядом или сказать пару осторожных слов. Однако Хината был другим, он нуждался в чём-то, за что можно было ухватиться, поэтому Кагеяма стал для него этой необходимой опорой. Будто бы сквозь туман в его сознание влетела мысль о том, что такое он делает впервые. Они так и продолжили стоять, два ребёнка, держащихся друг за друга изо всех сил. Спустя несколько мгновений Кагеяма сказал: — Куда ты хочешь пойти, Хината? — его голос был мягким. — Шоё? Скажи мне, и я отведу тебя туда. — А где мы сейчас? — голос Хинаты прозвучал сдавленно. — На полпути, — ответил Кагеяма и спросил вновь. — Куда ты хочешь пойти? — Пока что я не знаю, — послышался тихий ответ, после чего он заговорил чуть громче, — я не знаю, я не знаю, я не знаю… — Тш-ш, — Кагеяма почти удивился тому, как нежно прозвучал. — Всё в порядке. Пока что тебе не обязательно отвечать. Некоторое время мы можем остаться здесь. — Ты не торопишься? — Хината взглянул на него, и Кагеяма не смог удержаться от улыбки. — Нет, — ответил он. — Тогда я подумаю, что могло бы мне понравиться, — сказал Хината, больше не выглядя таким огорченным. — Мне просто нужно немного времени. — Хорошо, — сказал Кагеяма. — Может, прогуляемся? После этого они отправились бок о бок бесцельно блуждать по бесконечному морю зелени. Эта медленная прогулка должна была помочь Хинате, за которым безустанно следил Кагеяма, чтобы мальчик всё так же оставался рядом, ведь было так легко потеряться среди высокой травы этого огромного луга. В какой-то момент Хината начал разговаривать, и Кагеяме только и оставалось, что слушать его, потому что это всё, что он мог сделать в этот момент. Он рассказывал ему, как родился уже больным со смертью в собственных лёгких и коротким выделенным сроком для жизни на земле. — Я с самого начала знал, что это случится, — пожимая плечами, сказал мальчик. — Мне было всё равно. Но моя семья слишком многое отдала для того, чтобы я прожил ещё немного, так что я думаю, что очень жестоко с моей стороны просто так все оставлять, даже не попытавшись. Он провел половину своей жизни прикованным к кровати или же в инвалидном кресле, поэтому не было, не считая семьи и друзей, чего-то ещё, что он бы любил так же сильно, как ощущение земли под ногами. У него была младшая сестрёнка, Натсу, и в момент, когда он произнёс её имя, его лицо просветлело, поэтому Кагеяма попросил его рассказать о ней. Ей всего два года, волосы у неё более насыщенного рыжего цвета, но глаза такие же, как у него, она любит рисовать и играть с кошками, но самым важным было то, что она была здорова. Хината выдал ему уже почти половину своей жизни, и начало казаться, что эта беседа заставила его чувствовать себя лучше, так что когда ему было больше нечего сказать, они обессиленно легли на берегу чистого водоёма, и настала очередь Кагеямы рассказывать о своей жизни. Когда солнце начало опускаться, они перевернулись на животы, смотря на водную гладь, и Кагеяма рассказывал о днях до своей смерти почти сразу после рождения, тогда его ещё называли первенцем короля. Рассказывал о том, что никогда не вырастет, что живёт среди воронят, которые такие же, как и он, дети, что покинули мир живых слишком рано. Рассказывал о том, каково это быть наполовину мёртвым человеком и наполовину живой птицей, у которой одна задача — сопровождение души умерших, но которой дана возможность увидеть всё то, что ему не удалось за свою короткую жизнь. Хината увлечённо слушал его, смотря широко раскрытыми глазами с отражающимся в них закатом, который делал его волосы похожими на золотые нити. Кагеяма рассказывал о других воронятах из своей стаи: о пугающем, но надёжном Даичи, о нежном Суге с серебряными перьями, о вспыльчивом Нойе и добром Асахи, об отвратительном мальчике по имени Тсукишима и его друге Ямагучи, о спокойной Шимизу и жизнерадостном Танаке… — Они кажутся удивительными, — мечтательно сказал Хината после того, как воронёнок закончил свой рассказ, — словно персонажи из книги, — он тряхнул головой, и на лице появилась недобрая ухмылка. — Как кто-то такой противный, как ты, может быть одним из них? — Что ты сейчас сказал? — прорычал Кагеяма и ударил мальчика, который теперь смеялся так радостно и громко. Смех — хороший знак. После захода солнца наступил вечер, который сегодня был таким чистым и свежим, и Кагеяма тогда подумал, что, лёжа рядом с Хинатой и обмениваясь оскорблениями, он чувствует себя более естественно и комфортно, чем во время чего-либо другого, что он когда-либо делал за свою странную наполовину живую жизнь. Но Хинате скоро придётся принять решение, после мысли о котором он испытал шок, осознав, что переживает, переживает, что Хината выберет путь на небеса, где Кагеяма больше не сможет его увидеть. Спустя какое-то время Хината поднялся на ноги со своей обычной усмешкой на лице. Он помог и Кагеяме подняться, после чего они отправился на вершину ближайшего холма. Воронёнок был уверен, что тот принял решение, чувствуя нежеланную сдавленность внутри при мысли об этом. Здесь нет места для каких-то надежд — их вообще не должно быть, — но это первый раз, когда он хочет чего-то такого, хочет, чтобы была возможность видеть, как Хината взрослеет, смотреть за ним, сидящим в саду и играющим с Натсу, смотреть за тем, как он проживает свою жизнь так, как следует. — Я хочу вернуться, — чётко объявил Хината, смотря на него глазами, в которых не было и крупицы боли или неуверенности. Кагеяма едва смог сдержать рвущийся наружу вздох облегчения. Он просто кивнул, чувствуя после этого знакомое тепло рук, обхватывающих его талию, пока перья покрывают всё тело; после чего они растворились в сумерках, улетая туда, откуда прибыли.

***

Теперь Хината был тяжелее, обретя дополнительный вес жизни, но крылья Кагеямы были сильными, и в помощь им был попутный ветер, словно сама вселенная говорила о том, что они на правильном пути. Пульсирующее, светящееся тепло, приливающее к его перьям, служило компасом и гидом, направляющим его через холмы и деревья к знакомому значку больницы. Они тихо зашли в помещение, проходя мимо друзей и семьи Хинаты, напряженно спящих в больничных креслах. Миновав коридор, они вдвоём оказались в палате и подошли к койке, на которой лежало тело Хинаты. Его грудная клетка прерывисто поднималась и опускалась, и Хината, стоящий перед собственным телом, восхищенно уставился на него, а после повернулся к Кагеяме, который слегка улыбнулся ему, жестом приглашая на кровать и говоря: — Теперь ты можешь идти. В тот момент он действительно не ожидал того, что губы Хинаты искривятся, а глаза наполнятся слезами. Он слегка запаниковал, нервно озираясь по сторонам. Он сделал что-то не так? — П-почему ты плачешь? — с тревогой в голосе спросил он, не зная, что ещё делать. — Ты же хотел быть здесь, да? В четвёртый раз за день он почувствовал, как руки Хинаты обхватывают его. Но в этот раз эти объятия ощущались совсем иначе — теперь за него не цеплялись из страха упасть, всё было совсем иначе. Они значили: «мне жаль, что нам придётся расстаться, я не хочу тебя покидать», — и Кагеяма тоже сожалел, даже несмотря на румянец на собственных щеках. В порыве тех же чувств он обнял в ответ. — Спасибо, — пробубнил Хината в его грудь своим высоким милым голосом, — спасибо, спасибо, спасибо. Кагеяма продолжал обнимать его в ответ и задался вопросом: «А все ли случаи, когда он сопровождал душу, были такими же слезливыми?» У него внутри что-то сжалось, и он сказал: — Не за что, — и после резко добавил, не успев остановить самого себя, — ты же не забудешь меня, когда проснёшься? Он вздрогнул, услышав то, что только что произнёс, чувствуя в тот момент, что пересёк какую-то невидимую границу. Но Хината всего лишь взглянул на него и улыбнулся, говоря: — Нет, точно не забуду. В этот раз он отчётливо почувствовал, как румянец заливает щеки. «Боже, я слишком странный». — Ты тоже должен меня помнить, — сказал ему Хината. — Ты, возможно, встречаешь сотни людей в день, но это не значит, что ты можешь забыть меня. — Тупица, — пробормотал Кагеяма. — Конечно же, я буду тебя помнить. В ответ на это Хината засмеялся и спросил: — Мы увидимся вновь? — Ага, — пообещал Кагеяма. — Выглядывай в окно посмотреть на ворон время от времени. Я буду среди них. — Но когда я увижу тебя? — начал требовать ответа Хината. Кагеяма вздохнул. В этом как раз и была вся трагедия. «Ты увидишь меня только тогда, когда будешь умирать». — Надеюсь, что не скоро, — сказал он. — Продолжай жить, Шоё. — Ладно, — ответил мальчик несколько расстроенно. Кагеяма признался самому себе, что тоже расстроен. Но в следующее мгновение он увидел, как Хината улыбается ему настолько лучезарно, что было уже непонятно: он расстроен или счастлив. — Эй, Тобио, — усмехаясь, сказал Хината, — знаешь, а я солгал. — Насчёт чего? — сконфуженно тряхнул головой Кагеяма. Глаза Хинаты никогда не были настолько яркими, как в тот момент. — Ты не противный. Если честно, ты тоже вроде как красивый. Перед тем как темноволосый мальчик смог найти в себе слова для ответа, Хината встал на носочки и легонько поцеловал его в щёку. И после этого Кагеяма дважды моргнул, пока не понял, как сильно забилось сердце, разгоняя кровь по всему телу, делая лицо красным, и в тот момент он не знал, что сказать — да и забыл, как говорить, — и когда обернулся, души Хинаты уже не было рядом, а настоящий Хината начал видеть сны, слегка посапывая. Слишком потрясённый для того, чтобы летать, он вышел из больницы и присел на лавочку у входа. Ночной ветер обдавал приятным холодом его горящую кожу, и он поднял руку к месту, где Хината оставил отпечаток своих губ, и в голове эхом прозвучали его слова: «Ты тоже должен помнить меня». В груди засело странное чувство, будоражащее сознание и сводящее с ума сердце. «Ты тоже должен помнить меня». Да если бы он только мог забыть.