Воронята

На следующий день после похорон Хинаты к Кагеяме пришёл Ойкава. — Это тебе, — сказал он, сжимая в руке белый конверт. Под его красными глазами пролегли мешки, свидетельствующие о продолжительных вчерашних рыданиях, а на губах играла горькая улыбка. Аккуратно забрав конверт, Кагеяма скользнул взглядом по выведенным хорошо знакомым почерком иероглифам своего имени на гладкой бумаге. Всё его нутро кричало о стойком нежелании читать ещё хотя бы одно письмо, но слёзы, скопившиеся в груди, молили об обратном, упрашивали воронёнка прочесть каждое написанное Хинатой слово. Сглотнув вставший поперёк горла ком, Кагеяма сильнее сжал конверт, словно опасаясь того, что у него кто-то решит его выхватить. — Спасибо, — только и сказал он Ойкаве. С тоскливой улыбкой тот лишь пожал плечами, словно в этом не было ничего особенного. В тот же миг сознание Кагеямы пронзила мысль о том, что в глазах Ойкавы он отчётливо видит глаза Хинаты. — Он… — Ойкаве пришлось прочитать горло, чтобы продолжить: — Ты знаешь, что он любил тебя больше всего на свете. Кагеяма лишь кивнул, чувствуя, как начинает щипать в глазах, а сердце — сжиматься. — И всё же, если честно, Тобио-чан, ты не особо подходил ему, потому что Хината мог бы найти кого-нибудь получше, например, просто выбрать меня, — он тряхнул головой, слегка приподнимая уголки губ в лёгкой насмешке, и продолжил: — Но и это не значит, что я мог вести себя подобным образом по отношению к тебе, — Ойкава сглотнул, — поэтому я хочу сказать: прости меня. — О, — растерянно проронил Кагеяма, не сразу осознавая сказанные слова, и с долей неуверенности сказал: — Спасибо. И в тот же миг повисло молчание, слегка напряжённое, но всё же никто из мальчишек не испытывал неловкости. Казалось, словно они пытаются подобрать ещё пару-тройку нужных и подходящих под ситуацию слов. — Ну, значит, — сказал Ойкава, отворачиваясь от воронёнка, — до скорого, Тобио-чан. — Пока, — всё с той же неуверенностью отозвался Кагеяма, смотря на его удаляющийся силуэт. От резкого порыва ветра письмо в его руке зашелестело, слегка обжигая пальцы.

***

Уже холодало, а деревья постепенно принимались сменять свои наряды, когда Кагеяма в одиночестве присел на парковую лавочку, особо не обращая внимания на то, что его окружало, словно находясь в прострации. Непослушными пальцами, то и дело соскальзывающими или дрожащими, он чудом сумел аккуратно открыть конверт, и казалось, надорви — потеряешь последнюю ниточку, связывающую его с Хинатой. Письмо было сложено с удивительной аккуратностью, и воронёнок не позволил себе поспешности, так же аккуратно вынимая его и раскрывая перед глазами. И в тот же миг сердце защемило, сжалось и перевернулось, — всё естество Кагеямы едва не вывернулось наизнанку — от чувства потери важной части своей жизни, которая тёмно-синей ручкой выводила ему все эти слова. Сделав глубокий вдох, он собрался с силами и принялся читать.       Дорогой Кагеяма Тобио, Знаешь, немного странно от того, что такой прекрасный мир так упорно пытается меня изгнать. Последние несколько дней были просто чудесными, на какой-то миг я даже подумал, что всё наладилось (даже стены в моей больничной палате показались красивее). Весь мир вокруг был невероятным: небо, которое я видел в окнах, мягкие подушки, чёрные перья, разбросанные по полу, — всё, словно отрывок фильма со счастливым концом. Мне показалось, что это он и был. И в какой-то мере я оказался прав, потому что это и был конец. Моя история очень скоро закончится. Знаешь, мне странно даже думать об этом. Но я не могу сказать, что как-то сильно грущу по этому поводу, даже при том, что хочу провести с тобой всё своё время, быть вместе всегда. Но создаётся впечатление, будто бы всё это время я готовлюсь ко сну после долгого, очень долгого дня. Так что, говоря прямо, я не боюсь, не злюсь, вообще не испытываю негатива по этому поводу. Но я переживаю. Я очень переживаю о том, что своим уходом раню тех, кого люблю, и тех, кто любит меня. Я хочу, чтобы все продолжали жить в этом красивом, жестоком, замечательном и добром мире всё то время, что им отведено. Это же меня заставила пообещать Ячи незадолго до своего ухода, и тогда я её сказал: «Я буду жить на полную катушку, буду жить за тебя, и не последую за тобой так скоро». Надеюсь, это будет считаться, что я сдержал своё обещание. По крайней мере, я так думаю. А теперь я хочу, чтобы ты пообещал мне то же самое, Тобио. Мир так быстро меняется, и в нём столько всего прекрасного, что ты обязательно должен увидеть. Так что, пожалуйста, наведайся в каждый его уголок и загляни под каждый камень. Увидь весь этот уродливый, красивый мир. Даже если тебе самому этого не надо, то сделай это ради меня, потому что ты успел показать мне совсем небольшой его кусочек. Мой конец уже очень близко, едва не дышит мне в спину — я чувствую это каждый раз, когда закрываю глаза. Поэтому мне кажется, что это лучший момент, когда бы я смог высказать тебе всё, что не успел, а ещё, вероятно, то, что забуду, потому что знаю: рядом с тобой (прощаясь с тобой) я не смогу собрать все мысли в кучу. Как и ты сам, я уверен, не сможешь. Спасибо, Кагеяма Тобио. Спасибо за то, что так внимательно слушал меня в нашу первую встречу; за все твои цветы; за те вечера, проведённые на заднем дворе. Потому что даже при том, что временами ты невыносимо упрямый придурок, ты всё равно оставался самым потрясающим другом, который когда-либо у меня был. Вообще, у меня никогда не было таких друзей. А все связанные с тобой воспоминания невероятно яркие и такие красивые, возможно, временами я даже слишком часто прокручиваю их в своей голове. Помнишь, когда мы впервые встретились? Тогда я сразу же подумал том, что ты безумно красивый, но такой одинокий. Сейчас, когда ты это читаешь, ты один? Надеюсь, что рядом с тобой много любящих тебя людей. А всё потому, что у тебя потрясающая улыбка. Я очень рад, что в тот день ко мне пришёл именно ты. Может быть, в каком-то другом мире из параллельной вселенной, где у тебя нет перьев, а я здоров, всё было бы иначе. Я бы очень хотел играть в волейбол, ходить с тобой в одну школу, чтобы видеться каждый день, чтобы прожить свою жизнь с тобой и умереть в один день. Разве не сказка какая-то? Но знаешь что? Этот мир и прожитые нами жизни ничем не хуже. Разве не замечательно лишь то, что нам довелось повстречаться? И я смог полюбить тебя, а ты — меня, и ведь правда: в этом нет никакой трагедии. Так что, пожалуйста, если сможешь, не грусти. У тебя рядом так много людей, которым ты важен, которые позаботятся о тебе — ты не будешь один. И помни: я буду ждать тебя, Тобио. А потом когда мы вновь встретимся, уже ничто в мире не сможет нас разлучить. Я люблю тебя. Твой лучший друг, Хината Шоё И горячие слёзы в тот же миг покатились по щекам Кагеямы, но он улыбался от всего сердца. — Идиот, — сказал воронёнок, и тут же ему показалось, что где-то вдалеке он услышал хихиканье Хинаты. — Ты такой идиот, Хината Шоё. Впервые в жизни он плакал и смеялся одновременно.

***

Но в реальности всё оказалось гораздо сложнее. Время продолжало свой бег, но для Кагеямы оно текло нестерпимо медленно, словно вязкая жидкость, разлитая по плоской поверхности; в кругу друзей он задыхался, словно воздух со всех сторон давил на него и застывал в лёгких. Обеспокоенный его состоянием Суга то и дело пытался выдернуть его на задание, надеясь, что полёт поможет воронёнку прийти в себя и меньше прозябать в своём маленьком коконе, которым он отгородился от мира. Каждую секунду он скучал по Хинате, всей душой тосковал по нему, и чёрную дыру в его груди ничего не могло заполнить. Иногда ему казалось, что оказался в зыбучих песках, из которых не удавалось выбраться, да и не было сил, и смирение, смешанное с болью, лишь тянуло его на дно, где, возможно, стало бы легче. Всё потому что ему не удавалось справиться с режущей болью в сердце, словно каждая секунда, проведённая без Хинаты, оставляла на мягкой плоти ещё одну засечку, делала ещё один поворот рукояти заточенного кинжала, который рыжее солнце воткнуло в него своим уходом, исчезновением из будущих дней, оставив после себя лишь воспоминания и стопку писем. Он с трудом смотрел в глаза друзьям, которые из кожи вон лезли, пытаясь его привести в себя, но просто не мог так быстро отпустить свои чувства. Тем не менее Кагеяма напоминал себе о том, что знал, на что подписывается, когда целовал Хинату на вершине горы, когда открывал ему свою душу и сердце, впуская погостить там на такой небольшой срок; и он знал, что должен сжать зубы и пережить это. «Скоро станет легче», — каждый день напоминал себе воронёнок, но сам слабо верил в эти слова. Прошло слишком мало времени — раны не начали затягиваться.

***

Зима принесла с собой скрипящий под ногами снег и пробирающие до костей ветра. Тогда же Кагеяме показалось, что он уже на полпути к тому, чтобы выбраться на поверхность. Он почти покинул зыбучие пески.

***

Первый день весны ворвался в жизни каждого теплом, ласковым ветром, бегающим между едва успевшими пробраться сквозь мёрзлую землю ростками, и перепевками возвращающихся птиц. И показалось, что этот день — самый первый день Кагеямы, в котором он проснулся и взглянул широко раскрытыми глазами на прекрасный мир вокруг. В его сердце ощущался давно привычный зов чьей-то души, и воронёнку пришлось разбудить Сугу, впервые за долгое время самостоятельно выпрашивая задание. И тот потянулся, лениво поднимаясь со своего места, и как только он открыл глаза, Кагеяма тут же выпалил: — Пойдём полетаем. Его встретила тёплая и светлая улыбка, словно с сердца Суги только что свалился огромный груз. Всё ещё не так идеально, но это был первый шаг. Первый шаг к тому, чтобы Кагеяма смог вернуться в привычное русло. И он продолжил идти. Первый день весны — знамение возрождения всего мира. В этом году он возродил ещё одну истерзанную душу.

***

Дни сменяли один за другим, некоторые из них были ужасными, но никак не могли сравниться с последними неделями, месяцами. Кагеяма постепенно поправлялся, и неторопливо наступило лето, которое принесло воронёнку силы для того, чтобы навестить дом Хинаты. Всё осталось прежним, но вокруг висело стойкое чувство нехватки самого главного элемента — Хинаты, сидящего на заднем дворе и перебирающего тонкими пальчиками полевые цветы. Здесь стало значительно тише, но где-то был слышен звонкий и чистый смех Натсу. Присев на ветку, сквозь густую листву Кагеяма смог разглядеть распахнувшуюся дверь, из которой выскочила Натсу, сверкающая рыжей шевелюрой в солнечных лучах. Себе под нос она напевала какую-то детскую песенку и, дважды оббежав по кругу задний двор, плюхнулась на траву. Энергия била из девчушки ключом: она не просидела на месте и минуты, как начала с видом лучшего сыщика исследовать каждый сантиметр земли. Детские пальчики бегали по траве, выискивая красивые камешки, которые было бы не стыдно добавить в свою коллекцию, вероятно, к ракушкам, собранным в тот день на пляже. Натсу едва не подпрыгнула на месте, когда нашла нужный «экспонат», и с довольной и широкой улыбкой спрятала его в карман своего платьица. Даже погода напоминала ему о Хинате — Кагеяма почти мог разглядеть, как мальчишка в своём инвалидном кресле подставляет лицо солнечным лучам, как улыбается, как поворачивается в его сторону и начинает болтать без умолку. Но всё это он смог разглядеть в Натсу, которой передалось всё самое светлое и доброе, что было в её старшем братике: она улыбалась так же искренне, смеялась так же громко, была полна жизни так же, как Хината. В груди разлилось странное чувство, одновременно похожее на тоску и радость. Оно ощутимо ранило, и было так сильно, что притупило все остальные ощущения, но… Кагеяма не смог бы сказать, что оно ему не нравилось. Его будто бы настигло облегчение, и дверь, которую он так долго пытался сам дёрнуть за ручку, приоткрылась. Некоторое время он просидел на той же ветке, наблюдая за игрой Натсу, а потом улетел прочь на сильных крыльях и с лёгким сердцем.

***

Спустя несколько дней Кагеяма пришёл к одному важному выводу. Хинаты Шоё с ним больше не было, это он точно знал. Однако это вовсе не означало, что не осталось ни следа его существования. Куда бы Кагеяма ни отправился, он повсюду видел отражение Хинаты: вот он на полной скорости бежит вниз по проселочной дороге; вот сидит в поезде, прилипнув к стеклу; вот собирает цветы с видом эксперта в сфере флористики. И его письма — далеко не единственное, что осталось после того, как он, как самое настоящее солнце, скрылся за горизонтом. У воронёнка навсегда останутся воспоминания, в каждом из которых ослепляюще сверкает капелька души Хинаты. Он помнит его улыбку, веснушки, запах и голос — все мельчайшие детали, и он готов благодарить судьбу за то, что позволила ему собрать их, наполнить его пустые дни яркими закатными красками. Теперь осталось только сберечь их, спрятать в тайнике, который только он эгоистично сможет открывать, окунаясь в яркие лучи его личного солнышка. Также он понял одну простую истину: такие люди, как Хината, никогда по-настоящему не умирают, ничего после себя не оставив. Такие, как он, навсегда поселяются в сердцах людей, звучат тёплым голосом в ушах, мелькают в солнечных лучах. Таких, как он, никогда не получится забыть, выкинуть из головы и сердца. Ведь тёмными и холодными ночами люди не забывают о солнце. Возможно, он последний дурак и безумец, что так сильно ухватился за душу какого-то мальчишки, но то прекрасное и захватывающее чувство, что он вселил в воронье сердце, не позволяли Кагеяме даже на долю секунды задуматься о том, чтобы сожалеть об этом.

***

Хината, его маленькое солнце, попросил его увидеть весь мир, и Кагеяма наконец приступил к исполнению. Он прекращал полёты лишь когда крылья начинали нестерпимо болеть, исследовал каждый уголок, пытался узнать как можно больше — и уделял внимание тому, что понравилось бы Хинате, словно готовясь к их будущей встрече. Теперь если сопровождаемые им души злились и рыдали, он не пропускал мимо ушей их страдания, а наоборот, старался, чтобы перед своим уходом они побывали в невероятно красивом и умиротворяющем месте. По ночам, когда ему было сложно заснуть, ему слышался смех Хинаты, смешанный с тихим звенящим переливом песен далёких звёзд.

***

В один из дней, когда солнце уже скрылось за горизонтом, Кагеяма сидел неподалёку от края обрыва, за которым начиналась бесконечная темнота и пустота, блуждая глазами по звёздам, рассыпанным по небосводу. Сегодня туман был не такой густой, как обычно, и воронёнок мог с лёгкостью рассмотреть серебристое свечение города на небесах, который всё так же оставался недосягаемым. Для большинства воронят он вовсе не представлял никакой важности, был всего лишь точкой, до которой они должны были доставить души, чем-то далёким и не стоящим внимания. Но внутри Кагеямы всегда сидел неподдельный интерес — вечное любопытство. Каков этот город? А может, там целый мир? Как там Хината? Полностью погрузившись в свои мысли, Кагеяма не сразу услышал позади себя шаги, и понял о том, что рядом кто-то есть, лишь в момент, когда его с силой дёрнули назад, словно оттягивая подальше от края. — Ауч! Какого чёрта? — прошипел воронёнок, резко оборачиваясь. Стоило ему увидеть лицо нападавшего, как глаза в тот же миг широко распахнулись, а изо рта вырвалось лишь: — Тсукиши… — О чём ты вообще думаешь? — перебил его блондинистый воронёнок, злобно глядя на него, а лицо его выражало какое-то странное смешение эмоций, которые ранее он никогда не видел. — О чём ты? — спросил Кагеяма, недовольно скрещивая руки на груди. — О чём это я? — скептически усмехнулся Тсукишима. — Ты не можешь просто так взять и броситься в пропасть, поддавшись своим депрессивным эмоциям! Ты вообще представляешь, насколько важен для всех в стае? Я вообще не знаю почему, но мне казалось, что ты уже отошёл от Хинаты, — его голос лишь становился громче, и Кагеяме показалось, что никогда прежде он не слышал таких высоких нот от Тсукишимы. — Да чёрт бы тебя побрал, ты, что, не можешь просто взять и поговорить с нами? Ты же всегда можешь поделиться с нами, если тебе что-то понадобится. Рот Кагеямы сам собой открылся для ответа, но было сложно подобрать слова при виде такого паникующего и рассерженного Тсукишимы, и поэтому с губ сорвалось лишь короткое: — Нет. — Что? — прорычал Тсукишима и сжал кулаки, словно готовясь в любой момент хорошенько врезать ему. — Я хотел сказать, что не собирался прыгать, если ты так подумал, — ответил Кагеяма, и тут же встретился со скептицизмом на лице другого мальчика, поэтому поспешил добавить: — Правда. Я просто смотрел то туда, то сюда. Мне на самом деле уже легче. — Надеюсь, что ты не врёшь, король, — с угрозой в голосе проговорил Тсукишима. — Да я клянусь, — выпалил воронёнок. — Клянусь своими крыльями. — О, ну слава богу, — тут же проронил Тсукишима, и во всём его внешнем виде отразилось облегчение. И потом он добавил: — О боже, не верю, что что-то такое вообще сказал. — Я тоже. — Завались, — пробормотал блондин, и Кагеяма заметил, что он слегка дрожит. — Ты, что, переживаешь за меня? — спросил он. — А вот и причина, по которой мы никогда не общались, — встряхивая руками, быстро проговорил Тсукишима, — потому что ты заносчивый мудак. Кагеяма растерянно вытаращился на воронёнка, совсем не ожидая подобного ответа, и поспешил сказать: — Я говорил совсем не об этом. Мне правда было интересно, потому что я всегда думал, что ты ненавидишь меня. — Ладно, раз уж тебя это так волнует, — закатил глаза Тсукишима. — Нет, я не ненавижу тебя. Конечно, ты не входишь в список моих фаворитов, но мне не за что ненавидеть тебя. — Оу. — Ага. — Эм, прости? — неуверенно сказал Кагеяма, разминая шею. — А вот это правильный подход, — усмехнулся другой воронёнок, но в его словах можно было расслышать некое подобие теплоты. Со вздохом он присел на траву, и Кагеяма, ведомый странными чувствами, присел рядом, словно вторя каждому движению блондина. Теперь они вдвоём всматривались в небо, в котором течёт совсем другая жизнь, прикоснуться к которой им не суждено. — Как ты нашёл меня? — спросил Кагеяма — Я провожал душу к мосту и увидел тебя, — пожал плечами он. — Оу, — и воронёнок не удержался, добавляя: — Так мило с твоей стороны. — И не нужно так этому удивляться, — пробормотал Тсукишима и опёрся на руки, слегка развалившись на траве. Следующие несколько минут прошли в молчании, пока внутри Кагеямы не начало бурлить любопытство, едва ли не с силой заставляя воронёнка открыть рот и наконец задать так долго интересующий его вопрос, пользуясь моментом, когда к нему относятся с каким-то подобием дружелюбия. — Тсукишима? — Что? — Это правда, что раньше ты часто болтал с живыми людьми? Один удар сердца, вдох и выдох. — Так ты не только заносчивый, но ещё и любишь посплетничать. Кагеяма едко усмехнулся. — Прости-те… — Ага-ага, — отмахнулся Тсукишима, — ты же сам знаешь, что я прав. В ответ Кагеяма лишь недовольно фыркнул, всё также смотря на небо. Ему показалось, что на этом их разговор был окончен, но очкарик заговорил: — Раньше я общался лишь с одним человеком, но это было очень давно. Я бы сказал, что мы были друзьями, — в его голосе прозвучала тихая тоска. — Он так же, как Ойкава, мог видеть души. Мы встретились почти сразу после моей смерти. — Как его звали? — спросил Кагеяма. — Кенма, — ответил Тсукишима, — Козуме Кенма. Он был довольно мелким. А ещё чертовски умным и не пропускал ни одной бродячей кошки — тут же бежал в магазин им за прикормом. И я до сих пор помню его безумно красивые, почти кошачьи, глаза. Кагеяма кивнул, полностью погружаясь в историю, словно малыш, слушающий сказку у бабушки на коленях. — Мы были близки. Правда, очень близки. Но потом рядом с ним всё чаще стал появляться другой мальчишка, который мне с первого взгляда не понравился. Он слишком быстро сближался с Кенмой, не оставляя мне пространства рядом с ним. Звали его Куроо Тетсуро, и я всем сердцем ненавидел его даже в ту зиму, когда он едва не умер от пневмонии. Но тогда же мы впервые встретились. — И что случилось? — нетерпеливо спросил Кагеяма. — Мы просто поговорили, — спокойно ответил блондин, не обращая внимания на реакцию воронёнка рядом с собой. — Обсудили наши взаимоотношения, Кенму. Не пойми меня неправильно, моё мнение о том, что он мудила, не изменилось, но я понял, что в действительности никогда и не ненавидел, — на этих словах в его голосе скользнула ностальгия. — И с тех пор на протяжении трёх лет мы всегда были вместе: я, Куроо и Кенма. Но проблема была в том, что они взрослели, переезжали с места на место, меняли свои жизни и принимали решения, а я лишь следовал за ними по пятам. Всё продолжал бежать за ними, стараясь во всём поспеть, чтобы оставаться рядом. Но все мои старания не имели никакого смысла, потому что мне бы всё равно никогда не удалось оказаться с ними наравне, ведь я навсегда останусь ребёнком. Моя жизнь никогда не изменится, она просто застыла, — его голос надломился, словно слёзы начали рваться наружу, но он всё же продолжил: — Поэтому я оставил их, да и для меня рядом с ними уже не оставалось места. Было больно. Чертовски больно, но правильно говорят, что время лечит, я смог забыть это всё. А потом они умерли, и я сопроводил каждого из них до этого места, по старой привычке провожал взглядом, смотря в удаляющуюся спину. И это было хуже всего. Мне даже показалось, что они подготовились к встрече с мной, потому что сказали один и те же слова: «Я был бы рад, если бы ты подольше побыл с нами, но, возможно, мы где-то ошиблись и отпугнули тебя. Прости», — Тсукишима едва не хрипел, пока выжимал из своей груди полную цитату. — И я так любил их, чёрт возьми, очень любил, хотя, вероятно, не так, как ты любишь Хинату, но испытывал именно это чувство к ним. — Мне жаль, — только и пробормотал Кагеяма спустя минуту, проведённую в молчании. Рассказ Тсукишимы, его воспоминания, повис тяжестью в груди, и лёгкие лишь сильнее наливались свинцом от мысли, что они безумно во многом похожи. Тсукишима сглотнул ком и продолжил: — Мне тогда было действительно плохо и тяжело, хотелось исчезнуть, сгинуть в этой темноте, — он кивнул в сторону пропасти, — и тогда же я пришёл сюда, присел на край, прям как ты, и долго-долго смотрел вниз, — его губы тронула грустная улыбка. — Я знаю, что сделал бы это — задержал дыхание и прыгнул. Однако тогда кто-то постучал по плечу и спросил — боже, то был самый тупой вопрос, — где находится ближайший мост. Но его тоже можно было понять, ведь он был новичком. — Ямагучи, — догадался Кагеяма. — Да, — и с губ Тсукишимы сорвался короткий, но искренний смешок. Между ними вновь повисло молчание, и Кагеяма всё никак не мог найти слов. Возможно, он просто должен был поблагодарить Тсукишиму за то, что рассказал ему всё это, потому что было очевидно: он только что открыл ему сердце и показал самую глубокую рану. И когда он обернулся, то увидел, что блондин уже поднялся и стряхивал с себя прилипшую траву. Без слов Тсукишима протянул ему руку, помогая встать на ноги, и Кагеяма так же молча принял её, оказываясь рядом с ним. На востоке зарождался рассвет, окрашивающий небо в лёгкие розовые тона, а травинки раскачивались от дуновений ветерка, когда Тсукишима сказал, поправляя очки: — Нам нужно вернуться. Кагеяма молча кивнул и обернулся в перья, взмывая высоко в небо.

***

Всё вокруг не останавливалось в своём движении, меняясь день ото дня, а Кагеяме только и оставалось что наблюдать за всем со стороны. За последние два года Натсу заметно подросла и отпустила волосы, которые шёлковыми нитями переливались на солнце и разлетались во все стороны, когда девчушка торопилась на занятия в школу, или мягко приземлялась на паркет после приёма мяча. К слову, она будто бы исполняла заветную мечту Хинаты — играла в волейбол на позиции либеро и была невероятно хороша в этом. Папа Хинаты на протяжении месяца пытался отрастить бороду, но потом психанул и за раз сбрил все свои старания. Ойкава переехал в Токио, поступив на факультет астрофизики, но вернулся назад вовсе не учёным в белом халате, а довольно известным молодым писателем, которого все уважали и за прозу, и за лирику, особенно ценя его талант к передаче чувств. А ещё он выделялся на фоне остальных тем, что на его плече всегда сидел ворон (невозмутимый Иваизуми был всегда рядом, словно верный щит и помощник). Шимизу начала петь и даже сначала удивилась, благодаря Кагеяме осознавая, что у неё к этому настоящее призвание. Нужен же ему был кто-то, кто пел бы колыбельные. Время продолжало идти, и казалось, что оно летит, позабыв о педали тормоза, но мастерски сглаживает углы, притупляя боль. И Кагеяма не смел жаловаться — его дни были спокойны, легки и слегка ленивы, полны смеха и радости, обёрнутые в перья и смешанные с картинками новых уголков необъятного мира. Только небо оставалось константой, даруя воронёнку каждый вечер новый уникальный закат. Иногда его одиночество разбавляла компания Тсукишимы, молчаливо присаживавшегося рядом, и со временем между ними образовалась неозвученная договорённость: «В это время не ругаться». Ведь в те моменты Кагеяма думал лишь о Хинате и о том, как сильно по нему скучает.

***

Вот Натсу уже окончила старшую школу, и мир всё такой же непостоянный и стремительно развивающийся. Их ранее небольшой городок разросся вширь, теперь в нём жило гораздо больше людей, что привело к увеличению работы для стаи воронят. Кагеяма видел, как Ойкава переезжал в новую квартиру, как Соуджи принял в свои руки управление фермой своего отца, как родители Хинаты брали уроки танцев, как Натсу получила студенческую спортивную стипендию и впервые влюбилась, — всё это произошло почти одновременно. «Надеюсь, ты тоже это видишь, — думал Кагеяма, провожая очередной закат. — Где бы ты ни был». А конец света был ещё так далёк.

***

Прошёл год, потом пять, десять. Кагеяма обзавёлся весьма неожиданным другом в лице Энноситы, в котором за стеной безразличия и непоколебимого спокойствия всё это время скрывался острый язык и бунтарский нрав. Воронёнок не мог перестать смеяться с вечных споров, когда его новообретённый друг встречался с мальчиком из другой стаи — Футакучи, который глядел на Энноситу как на полную луну — завороженно и благоговейно, — даже если они иронично подшучивали друг над другом. Правда, это было очень забавно и прекрасно разбавляло будни Кагеямы. Натсу со своим молодым человеком тоже часто ругалась, например, как-то в продуктовом магазине они едва не подрались, выкрикивая: «Арахисовая паста совсем не подойдёт к темпуре, так что поставь эту дрянь обратно в холодильник! Сейчас же!». Каждый из них был силён по отдельности, всегда стоял на своём и загорался идеей, от которой не мог отступиться, но вместе им было ещё комфортнее, словно им удавалось придавать друг другу жизненную энергию. И они довольно быстро сыграли свадьбу, окунаясь в семейную жизнь, и вскоре у них случилось пополнение — на свет появилась очаровательная дочурка, на которой даже самые мелкие неурядицы прекратили своё существование. Глядя на них, Кагеяма видел отражение Ойкавы и Иваизуми, сразу же вспоминая одну из недавних прогулок с мальчиком вороном из их парочки, который в течение часа злобно вздыхал, причитая о том, что ему снова придётся отговаривать Ойкаву от покупки ещё одной нелепой цветастой пижамы. Это стало неким обычаем: Иваизуми каждый раз приходил к Кагеяме, рядом с которым иногда был Энносита, и буквально исповедовался обо всех тупейших вещах, на которые Ойкава успел спустить огромную кучу денег. — Клянусь, — как-то сказал Энносита, попрощавшись с Иваизуми, — если бы он не был воронёнком, то помер бы от стресса в раннем возрасте. — Я почти сочувствую ему, — посмеиваясь ответил Кагеяма. — Почти? — вопросительно поднял брови Энносита. — Не будь рядом с ним Ойкавы, он бы не был так счастлив, так что разве такой расклад не идеален? — Ох уж эта любовь, — с наигранным умным видом ответил ему воронёнок и кивнул. — Она — злейший враг здравого смысла. — Кстати о любви, — заговорил Кагеяма, прищуривая глаза, — как там Футакучи? В тот же миг Энносита отвернулся от него, но воронёнку хватило и доли секунды для того, чтобы заметить разлившийся по щекам румянец. — Не знаю, как это вообще может быть связано с тем, что мы обсуждали. — Да ну? — уже в открытую ухмыляясь спросил Кагеяма. — Потому я готов поклясться, что слышал, как ты на прошлой неделе сказал, что л… — Ой, что-то уже поздно, — резко прервал его Энносита, поднимаясь с места и выпуская наружу перья. — Пора уже возвращаться домой. Кагеяма засмеялся, тоже покрывая кожу перьями, и они вдвоём взмыли в вечернее небо.

***

Весной из жизни ушёл отец, и Кагеяма прилетел к ним домой, чтобы забрать его душу. Вся семья собралась возле кровати: Натсу со своей дочуркой на руках и мужем, а чуть дальше — мама Хинаты, тихо плачущая в прижатый к лицу носовой платок. Душа отца бегала между ними и пыталась успокоить, оглаживая щёки и целуя лбы, шепча тёплые слова и аккуратно прощаясь, но как только воронёнок оказался в комнате, она обернулась в его сторону. — Здравствуйте, молодой человек, — вежливо поприветствовал его отец Хинаты. — Моё время пришло? Немного напряжённо Кагеяма кивнул. Он долго думал о том, что скажет ему при встрече, но всё же не успел как следует подготовиться. — Мне жаль. — Когда-нибудь всему приходит конец. Я только не ожидал, что это будет так больно, — со вздохом он обернулся на свою семью один последний раз, а потом сделал шаг к мальчику и сказал: — Я готов. Вдвоём они покинули дом, и Кагеяма аккуратно унёс его в небо.

***

На вопрос про последнее желание старик скромно попросил слетать к океану, и они тут же направились к бескрайней воде, пролетая над её размеренными волнами, выносящими на берег гребни океанической пены и мелкие ракушки, раньше так горячо любимые Натсу. А потом они очутились в конечной точке, приземлившись на поросшем сочной зеленью луге. Всё это время папа Хинаты не переставал болтать, рассказывать про свою работу и друзей, про уход за садом и комфортные условия для выращивания комнатных растений, про свою семью, про Хинату, и тогда Кагеяма понял: он должен всё рассказать ему, у него больше не осталось сил держать это в секрете, а тем более от отца Хинаты. — Сэр, — аккуратно начал Кагеяма, — я бы хотел Вам кое-что рассказать. Возможно, вы не поверите мне, а может, вам не это не понравится, но мне кажется, что Вы должны знать. — Валяй, — улыбнулся ему мужчина. — Ваш сын был моим лучшим другом, — сказал воронёнок и после небольшой паузы дрожащим голосом добавил: — И я любил его. Повисло молчание, и Кагеяма боялся даже поднять голову, чтобы взглянуть в лицо отцу Хинаты. Но все сомнения насчёт правильности его поступка смыло волной облегчения, когда он услышал, тихий смех, а подняв голову, встретился с ласковой и чуть грустной улыбкой. — А я-то думал, почему твоё имя показалось мне таким знакомым, — сказал мужчина. — Ты же Кагеяма Тобио, да? Он молча кивнул, ожидая какого-то продолжения. И воронёнок никак не мог ожидать того, что отец Хинаты мягко опустит на его плечо ладонь и тихо усмехнётся. — Я думал, что ты был его воображаемым другом, — продолжил старик. — Он всегда так радовался, когда упоминал твоё имя, — он вздохнул, — что логично, ведь когда ты в шаге от смерти, то всегда становишься лучшим другом богу смерти. — Я вовсе не бог смерти, — заливаясь румянцем, протараторил Кагеяма и прозвучал как капризный ребёнок, пытающийся оправдаться за проступок. — Я просто… Кагеяма. — Приношу свои извинения, Кагеяма, — смеявшийся перед этим отец Хинаты резко стал серьёзным и с тем же тоном он продолжил: — Ты очень напряжённый, сынок. Думал, что я буду злиться? — Я… я не знаю, — признался Кагеяма. — Ты же радовал его? — спросил его мужчина. — Мне нравится думать, что это было так. — Значит, это самое главное. — Тогда они уже оказались возле металлического моста, крепкого и надёжного. — Я же скоро увижу его? Его и ту маленькую милую девочку, Хитоку. В его голосе было столько светлой надежды, что Кагеяма не смог сдержать улыбки, согласно кивая на его слова. Шаги мужчины эхом раздавались в воздухе, и уже почти на другом конце старик обернулся к нему, сверкая мудростью в карих глазах. — Прощай, Кагеяма, — сказал он. — Я был очень рад с тобой познакомиться. — Спасибо Вам, — тут же отозвался Кагеяма, — за Вашего сына. Старик улыбнулся ему весело и грустно, а после продолжил свой путь в город на небесах. Он шагал широко и бодро, как уже давно не делал из-за артрита, так долго беспокоившего его. Кагеяма провожал его взглядом до самого конца, пока старческая фигура не скрылась в тумане, и в груди вспыхнула надежда на то, что теперь Хината будет меньше чувствовать себя одиноким.

***

— Тобио-чан! Кагеяма обернулся. Конечно же, Ойкава. — Привет, — ответил он. Их отношения были завязаны на Иваизуми, из-за которого Ойкава как раз и решил поддерживать хоть какой-то контакт с Кагеямой, просто потому что знал, что два воронёнка всё равно будут часто видеться. Но всё же он довольно редко решался с ним о чём-то заговорить. Уже, похоже, тридцатилетний мужчина потянулся и схватил его за запястье. Пусть ему уже было немало лет, в глазах Ойкавы всё также плескалось ребячество, а на губах слишком часто играла задорная улыбка, с которой он и сказал: — Пойдём сделаешь мне одолжение, Тобио. — Какого чёрта? — возмутился Кагеяма, упираясь руками и ногами на любую попытку Ойкавы заставить его сделать хотя бы ещё один шаг в нужном тому направлении. — Что тебе надо? — Я пишу книгу! — выпалил мужчина таким тоном, словно это должно было всё объяснить. — И что? — спросил воронёнок. — И где вообще Хаджиме? Когда где-то неподалёку околачивался Иваизуми, ему всегда было спокойнее на душе и можно было расслабиться, не ожидая какой-то подставы. — А меня одного тебе недостаточно? — недовольно прыснул Ойкава. — Хаджиме получше тебя будет, — упёрто заявил он. — Ты всё такой же грубиян, — запричитал мужчина, — но всё же я знаю, что ты рад меня видеть! — Говоря начистоту, — начал Кагеяма, — не особо. Я бы прожил без твоей компании. — Да ладно, — отмахнулся Ойкава, распахивая дверь и толкая воронёнка в дом. — Я дома! — Я тоже, так что мог бы не орать, — где-то из глубины переплетения стен послышался голос Иваизуми. — Как грубо, — надул губы Ойкава, — вы двое такие грубияны. — Привет, Кагеяма, — высунувшись из дверного проёма на кухню, поздоровался Иваизуми. За ним тянулся небольшой шлейф чёрных перьев, и ему пришлось тут же метёлкой и совком аккуратно собрать их. — Привет. — Похоже, Ойкава похитил тебя? — Я не уверен, но похоже на то. — Расслабься, он не сделает с тобой ничего плохого, — заверил его Иваизуми. — Вообще-то, это не похищение, — возмущённо воскликнул Ойкава. — Ну всё, пойдём, Тобио, нечего тут болтать попусту. Кагеяму снова насильно втолкнули в огромную, залитую солнечным светом, комнату, полную книжных шкафов, разбросанной по столу и полу бумаги и ручек, а потом Ойкава усадил мальчишку рядом с собой. В этой комнате тоже стояла метла — какая продуманность при сожительстве с воронёнком! — Я пишу книгу, в которой Шоё-чан главный герой, — сразу же перешёл к делу мужчина. — Я уже спрашивал у его семьи разрешение, и они согласились, но теперь мне правда нужна твоя помощь, потому что я хочу сделать всё правильно. — А что нужно от меня? — растерянно проговорил Кагеяма. — Я хочу просто поболтать с тобой, — сказал Ойкава, — а потом всё это перенести на бумагу. Мне нужно, чтобы ты рассказал всё, что помнишь о нём, каждую мельчайшую деталь. Даже если ты что-то посчитаешь ненужным, то всё равно говори — важна каждая мелочь. И тогда Кагеяма понял: Ойкава хотел вернуть Хинату к жизни в выведенных на бумаге словах, сплетённых в предложения и абзацы его жизни. — Хорошо, — коротко ответил воронёнок и начал свой рассказ. То, как он улыбался. Волосы с разлитыми на них закатными красками и снежная бледность лица. Книги с аккуратно вложенными в них цветами и звонкий голос. Удивительно красивый почерк и синяя ручка. Веснушки, словно звёзды, рассыпанные по его лицу и блестящие глаза. Тонкие пальцы и мягкие ладошки. То, как он любил — искренне, безудержно, красиво.

Кагеяме показалось, будто бы он сам соткан из воспоминаний о Хинате.

Когда они закончили, воронёнок ощутил небывалую усталость, свалившуюся ему на плечи. Ойкава принялся быстро записывать все рассказанное, ловко скользя ручкой по гладкой бумаге, и казалось, что он вовсе не здесь, а где-то очень далеко, возможно, в собственных воспоминаниях сидит рядом с Хинатой. Кагеяма попрощался, но скорее всего Ойкава даже не услышал его, полностью погрузившись в процесс. В коридоре он столкнулся с Иваизуми. — Он пишет? — спросил воронёнок, ероша свои ежовые волосы. Кагеяма кивнул. Вздохнув, он быстро взглянул на увлечённого делом мужчину и сказал: — Наверное, мне стоит проконтролировать его, иначе заработается и надорвёт здоровье, — будто в ответ на собственные слова он покачал головой. — Ты в порядке? Как-то странно выглядишь. — Да, — улыбнулся ему Кагеяма, — со мной всё хорошо. — Тогда ещё увидимся, — сказал Иваизуми. — Пока, — попрощался воронёнок, напоследок заглядывая за его плечи, и вышел на улицу. Прекрасная погода и такой же прекрасный день, застрявший на границе лета и весны, ласкал кожу прохладным ветерком и радовал глаз преображающимся миром, готовящимся к грядущей жаре. Голову Кагеямы заполняли мысли о том, что прямо сейчас из-под пера Ойкавы вылетают пулемётной очередью слова, собирающиеся в предложения. И снова Хината овладел всем его сознанием. «Теперь ты будешь жить вечно».

***

Потрясающий летний день демонстрировал миру все капризы природы: яркое солнце и дождь, играющий бликами в солнечных лучах, падая на землю звёздами и касаясь крыльев воронёнка, словно оставляя лёгкие поцелуи. Он закончился так же быстро, как и начался, но кое-что в нём напомнило Кагеяме об одной немаловажной детали. В оставшихся после дождя лужах Кагеяма взглянул на своё отражение. Всё верно: с того самого момента, как Хината сделал первый шаг на мосту, его взросление остановилось.

***

В следующем году Ойкава издал книгу, которая в короткие сроки стала хитом. Критики расхваливали направо и налево сюжет и стиль написания, но больше всего — едва ли не каждый — они полюбили главного героя. Книга вышла совсем не большой, но то, что она была хорошо написана нехотя мог признать даже Кагеяма. Сама по себе она была сосредоточением тепла и доброты, любви человека, который хотел увековечить маленькое солнце в напечатанных на страницах словах. С улыбкой на губах воронёнок представлял, как прыгал бы Хината, если бы узнал, что о нём написана целая книга. Скорее всего, он бы радовался даже тому, что ему посвятили один небольшой абзац. «Надеюсь, ты всё это видишь».

***

Теперь работы у них невпроворот, так много душ необходимо было сопроводить, что даже в стае Футакучи прибавилось ребят. А Кагеяма всё летал и летал, вглядываясь по ночам в небо и надеясь, что эти чёртовы звёзды уже совсем скоро взорвутся.

***

Неумолимо пролетали годы. Ушла из жизни мама Хинаты, которой Кагеяма тоже рассказал всю правду. С той же добротой, что он видел в ней все годы, проведённые рядом с Хинатой в качестве невидимого свидетеля, она поцеловала его в щёку на прощание и с улыбкой приняла новости. Работать становилось всё тяжелее — слишком много людей погибало, — и каждый день Кагеяме казалось, что он пролетает не меньше тысячи километров. Энносита всё время негодовал из-за того, что теперь не оставалось времени на отдых, а меньше времени на отдых значило то, что теперь он меньше времени сможет провести с Футакучи. Но с ним всё ещё было приятно летать: каждый знал, когда стоит быть громким и болтливым, а когда лучше промолчать. И так проходили дни, солнце садилось и вставало, и снова, и снова, и снова, и будто бы всё в порядке и идёт своим чередом, да только один момент…

***

Ойкава умер молодым. Он тогда почти дописал свою третью книгу, когда авария перечеркнула ему все планы, унося жизнь так же быстро, как она зародилась когда-то. Лишь Кагеяма почувствовал натяжение в сердце, как тут же отправился к месту происшествия с плохим предчувствием. Однако Иваизуми уже был там, хватался за яркую душу в своих руках, прижимал к груди и рыдал, стараясь не издавать ни звука, но дрожащие плечи выдавали его. Глаза Ойкавы встретились с глазами Кагеямы, и тот понимающе кивнул ему, словно говоря: «Можешь идти». Воронёнок кивнул ему в ответ, так же молчаливо прощаясь. Он знал, что не должен видеть этого, потому что эта сцена так сильно напоминала ему последний поцелуй Хинаты так много лет назад. В груди засела знакомая пустота, и ему только оставалось надеяться на то, что Иваизуми будет в порядке.

***

Однако очень долгое время Иваизуми не мог прийти в себя. Кагеяма старался хоть как-то растормошить его, но прекрасно понимал, как сейчас ему тяжело, и поэтому не сдавался, боясь, что иначе его друг навсегда застрянет в вязкой пучине скорби и боли. И в какой-то момент он пошёл на поправку. Спустя ещё немного Иваизуми стал вновь летать, рассекая бури и грозы вместе с Кагеямой.

***

Больше Кагеяма не вёл счёт прошедших лет. На временной линии ставились метки в двух случаях: рождение и смерть — рождение внуков Натсу, смерть Соуджи. А потом из жизни ушла и Натсу в свои девяносто лет в окружении любящей её семьи. Кагеяма сопроводил и её душу, горящими глазами смотря на то, как лишь крепла её сила духа, а внутренний огонёк всё не мог угаснуть, и по груди разлилась гордость, когда старушка умиротворённо отправилась вперёд по мосту. Её огненно-рыжие волосы передались далеко не всем потомкам, но воронёнок не мог перестать следить за ними, интересоваться тем, как складывается их жизнь и через что они проходят; он хотел помогать им до самого конца, пока мир не схлопнется, прекратив своё существование, но всегда оставался за кадром. — Ты же знаешь, что они не твои дети, — сказал ему Энносита, когда Кагеяма, следуя за внучкой Натсу, забросил ей обратно в рюкзачок оброненные по пути ключи. Тогда ещё её подружка начала верещать: «На твоём рюкзаке птица, Мисаки!» — Ты вовсе не должен всё это делать. Разве тебе недостаточно того, что ты можешь просто наблюдать за ними? — продолжил Энносита. Кагеяма неопределённо пожал плечами, зная, что его хороший друг, влюблённый в другого воронёнка, никогда не поймёт его чувств.

***

Кагеяма не заметил, как у внуков Натсу появились внуки, а у тех свои, и потом дальше — ещё одно поколение со своими внуками. Это продолжалось и продолжалось, время всё шло, пролетая перед глазами, а потом последний мальчик с солнечными волосами, в котором ещё была капелька крови Натсу, ушёл из жизни. В первую же секунду их встречи он узнал, выкрикнув: — Ты — та птица, та чёрная птица, что всегда была рядом. И Кагеяма вспомнил, как трепетно собирал цветы для его букета, чтобы тогда ещё мальчишка смог впечатлить свою девушку на первом свидании. Когда он сделал шаг по мосту, воронёнок почувствовал, как с его плеч свалился огромный груз — его самая важная работа была завершена. Не только Суга и Даичи были настоящими родителями в их стае.

***

Население планеты всё росло, но оно так же быстро сокращалось — счётчик смертей не переставал крутиться. Словно все четыре всадника Апокалипсиса спустились в мир живых и приносили раздоры, болезни, и прочие ужасные вещи, о которых Кагеяма не мог даже слышать, но видел, как города ровнялись с землёй, пустели и забывались. Единственное, что приносило ему радость — Хината не видит всего этого ужаса. Теперь смерть не была наказанием, а большой радостью, и каждая новая душа всё шире начинала ему улыбаться при встрече, едва не прыгая в объятия. Люди хотели поскорее умереть.

***

Первым, кто заметил это, был Энносита. — Твои перья опадают, Кагеяма, — сказал он, протягивая руку к плечу воронёнка, с которого только что упало ещё два пера. На оголённых участках кожи холод обжигал, но к этому приходилось привыкать. — Твои тоже, — заметил Кагеяма, указывая на шею друга. Никто не знал, что это могло означать, но внутри Кагеямы сидела уверенность в том, что совсем скоро всё изменится.

***

Это случилось не только с ними двоими — пострадали и другие воронята: белые перья Тсукишимы смешались с бурыми перьями Ямагучи при дуновении лёгкого ветра, дразня покрутившись перед мальчишками в медленном танце; иссиня-чёрные перья Шимизу снова устилали землю. Никто не знал почему, но каждый, у кого были перья, начинал их терять всё быстрее и быстрее. Однако Кагеяма ничуть не боялся этого, терпеливо дожидаясь момента, когда всё это закончится. Его сердце уже рвалось из груди вперёд, к новым переменам. И всё действительно было не так уж и плохо — он всё ещё мог летать, а значит небо всё ещё принадлежало ему.

***

Он не знал, как это случилось, но теперь пугающая и опасная красота сжигала, съедала город, где прожил свою коротенькую жизнь Хината, где выросли несколько поколений, оставшихся после Натсу. Он присел на ветку рядом с другими воронятами, которые хранили молчание, словно сама смерть. «Это был и их дом», — напомнил самому себе Кагеяма, и слёзы непроизвольно подступили к глазам. Пламя поднималось всё выше и выше в небо, закрывая его чёрными облаками, пожирая всё то, что было дорого, и опаляя лицо рыжими всполохами. В тот же миг он подумал о том, что, возможно, скоро сгорят и звёзды, и время наконец придёт.

***

На следующий день после пожара воронята улетели, и по пути к ним присоединилась старая стая Кагеямы. Мир под ними обуглился, почернел и опустел. Огня уже не было, но он всё еще горел, то и дело обжигая брюхо летящим детям. Все молчали, не переставая взмахивать крыльями, взмывая в небо всё выше и выше, оставляя после себя шлейф опадающих перьев, словно листва поздней осени. Каждый новый день они искали хоть один признак жизни, хотя бы одну живую душу, но натыкались лишь на пустоту. Некоторые из них быстро утратили надежду и опустили руки, причитая о том, что они всё равно никого не найдут, что на этом их работа здесь завершена. И в этом была доля правды: вокруг них был лишь пепел, грязь, задымлённое небо и в груди больше не было знакомого натяжения.

***

Всё случилось через неделю после пожара, когда они все летели вместе. — Ноя! — раздался позади Кагеямы выкрик Асахи, и тогда воронёнок обернулся. В ворохе опавших крыльев он увидел Нишиною, летящего вниз, и тут же осознал, что яркий и такой подвижный воронёнок больше не вернётся. Однако Ноя был удивительно спокоен, он лишь вытянул вперёд руку, словно пытаясь в последний раз коснуться неба. А потом упал Асахи, за ним последовали Иваизуми, Шимизу, Нарита, Киносита, Танака, после падения которого Саеко разрыдалась, ныряя вслед за ним, чтобы собрать редкое и родное сердце оперение братишки. Тсукишима и Ямагучи одновременно потеряли все свои перья и, обнявшись, пропали где-то внизу. Кагеяма был почти уверен, что летевшие позади него Даичи и Суга сделали то же самое, не желая до самого конца отпускать друг друга. А потом слух прорезал крик Энноситы, который с грустной улыбкой, как бы прощаясь, потерялся в ворохе собственных перьев. А потом настала его очередь, когда ветер унёс последнее чёрное пёрышко, и Кагеяма почувствовал себя в тот же миг самым обычным мальчиком — небо забрало его крылья, и он начал падать. Ему показалось странным то, что он не чувствовал страха, даже не зная, что его ждёт в конце, когда он завершит своё падение. Его поглотила вовсе не темнота, которой, вероятно, боялись другие воронята — его объяло облегчение и спокойствие, пока небо всё удалялось. Он не боялся, что его ждёт смерть, ведь впереди только долгожданное возвращение домой после долгой поездки. Кагеяма с улыбкой на губах закрыл глаза, в последний раз чувствуя объятия ветра.

***

Кагеяма очнулся, резко распахивая глаза. Он лежал на тёплой, душистой траве в парке, где он со своей стаей провёл бессчётное количество времени, воздух полнился летними запахами, а солнечные лучи ласково оглаживали кожу. Вокруг него не было ни души, и казалось, что кто-то намеренно пытается сохранить утреннюю свежесть и спокойствие. С тихим вздохом мальчишка поднялся и внимательно посмотрел по сторонам. В венах бурлил восторг, но он не мог вспомнить причину, по которой всё его тело едва заметно дрожит, а сердце колотится как бешеное. Поднявшись на ноги, Кагеяма отправился куда глаза глядят. Босые ноги шлёпали по свежей зелёной траве, а ветер приятно холодил кожу, которая… Он в ту же секунду обхватил ладонями своё лицо — голое, на нём не было ни единого пёрышка, и чтобы понять это мальчику понадобилось несколько секунд. Сердце пропустило удар, и Кагеяма бросился дальше вперёд, едва не срываясь на бег. Где-то вдалеке он слышал чьи-то голоса и шёл, ведомый их зову. Вокруг ничего не изменилось, было именно таким, как он успел запомнить: те же дорожки и дома, — но в то же время всё казалось другим, более естественным и настоящим. — Тобио! Груди сдавило в неверии, и Кагеяма обернулся, дрожа от страха, что ему всего лишь послышалось. — Хитока? И он был прав. К нему бежала Ячи, ласковая и любящая Ячи, сверкающая яркими глазами и золотыми нитями волос, и Кагеяма бросился со всех ног к ней навстречу, даже не понимая, когда успел сорваться с места. Едва не врезавшись друг в друга, они провалились в объятия, которые не продлились слишком дорого, потому что девчушка схватила его за руку, дёргая куда-то в сторону. — Пойдём, — быстро отчеканила она, — он тебя уже заждался! Больше никакие уточнения и не были нужны, он и так понял, о ком говорила Ячи, согласно кивая и вместе с ней отправляясь к двух другим звенящим вдалеке голосам. Девочка вела его за собой и бежала с такой прытью и скоростью, которую Кагеяма в ней никогда не видел при жизни. Пролетающие мимо них пейзажи смазывались, но ему не составило труда узнать дорогу, по которой они неслись — тут он проходил так давно и так много раз лишь для того, чтобы встретить одного-единственного мальчика с волосами закатного цвета. Они резко повернули и тут же остановились. Все были там, столпившись на дороге, на узкой аллейке и крыльце дома Хинаты. Воронята, абсолютно все воронята, тут же взорвались выкриками, приветствуя его и обнимая, и Натсу со всем своим подобием клана тоже была там, и Иваизуми с Ойкавой тоже ждали его. Ноя свистел, словно пытаясь призвать бурю. Ячи отпустила его руку, тут же направившись к Шимизу, которая никогда не улыбалась так же ярко и счастливо. — Ты опоздал! — где-то в толпе послышался крик Энноситы, из-за которого кто-то засмеялся. Кагеяма был растерян, глупо пялясь на всех собравшихся, не зная, что сказать или сделать, но тут Ячи выкрикнула, выдёргивая его из мыслей: — И чего ты ждёшь, Тобио? Больше слов и не нужно было — мальчишка сорвался с места, пробегая между расступающейся перед ним толпой, в которой были слышны подбадривания и неясные выкрики. Сердце едва не вылетало из груди, бешено стучалось, словно птица, закованная в клетку, его дыхание сбилось, стало прерывистым, и каждый вдох обжигал лёгкие, но причиной всему было не возбуждение, а восторг от долгожданной возможности прикоснуться к солнцу. Кагеяма ворвался на задний двор и… Хината уже был там — стоял, подняв голову, и купался в солнечных лучах. На его губах играла лёгкая мягкая улыбка, глаза были закрыты, но, услышав шаги, мальчик обернулся. И тут же Кагеяму озарил свет его привычной улыбки, всё такой же бесконечно яркой, а волосы ослепляли золотом, отражая в себе солнце. Только эта картинка успела отразиться в голове Кагеямы, как он бросился вперёд, вытягивая руки, и хватая Хинату, словно он был его спасительной тростинкой. И держал его, держал изо всех сил, не боясь оставить синяки от пальцев на светлой коже, потому что иначе, будь между ними хоть миллиметр расстояния, его бы сердце тут же вылетело и упало к ногам рыжего. Родное тепло ручек Хинаты опустилось на его плечи, и он с упоением и облегчением наконец-то поцеловал его. Кагеяма не знал, как долго они целовались, он сбился со счёта сразу же — может, это была всего секунда, а может несколько минут или дней, но счёт времени уже не имел для них никакого значения. В их руки упала вечность. Где-то позади раздалась новая порция восторженных выкриков и свиста, но Кагеяма даже не обратил на это внимания, полностью поглощённый сладостью губ и яркостью глаз Хинаты у него в руках. В его сердце не находилось места для смущения, потому что переполняемые эмоции, такие тёплые и будоражащие кровь — любовь, радость и благодарность, — вытесняли абсолютно всё остальное. До боли улыбаясь, он прижался своим лбом ко лбу Хинаты, смотря на него всё также слегка в неверии, будто боясь поверить собственному счастью. Глаза другого мальчика сверкали от слёз, слёз счастья, и Кагеяма тут же сам заплакал, потому что это было так долго, чертовски, невыносимо долго, он едва не задохнулся в одиночестве, но теперь они снова были вместе. — Я скучал по тебе, — хрипло пробормотал Кагеяма, — чертовски сильно скучал. — Я тоже, — дрожащим голосом ответил Хината, пока его глаза жадно выхватывали каждую чёрточку лица напротив, словно пытаясь заставить мальчика наконец поверить во всё происходящее. — Ты здесь. Прямо здесь. — Да, теперь я рядом, — сказал Кагеяма. Он вновь поцеловал его, медленно, пытаясь растянуть радость и удовольствие, а потом, взяв за руку, повёл прочь с заднего двора. Кто-то кинул им под ноги рис, провожая импровизированных молодожёнов, и со звонким смехом Хината зачерпнул себе немного его в ладошку и отправил обратно Натсу. Счастливые до невозможности, со слезами на глазах и глупыми улыбками на губах они отправились вниз по улице. Только они отошли ото всех подальше, Хината повернулся к нему и сказал: — Добро пожаловать домой, Тобио. — Дом, — повторил за них Кагеяма, словно пытаясь вложить это словно в свою голову. «Дом». — Спасибо, — засмеялся бывший воронёнок. Как Хината и говорил, вот и конец их истории. Однако с маленькой ладошкой Хинаты в его руке, смехом друзей в воздухе, яркими лучами солнца и чистым синим небом над головой всё казалось сказкой, которая только начиналась. Он был Икаром, летящим к Солнцу, и в действительности лишился крыльев, но приобрёл своё счастье. И теперь у них всё только начиналось.