Воронята

Кагеяма нашёл Иваизуми сидящим на парковой лавочке и смотрящим за стаей Даичи перед собой. Его взгляд был расфокусирован, словно он блуждал где-то глубоко в своих мыслях, но как только Кагеяма присел рядом, снова вернул свою осознанность. — Ты разобрался с Ойкавой? — спросил его воронёнок спустя пару секунд молчания. — На данный момент, полагаю, что так, — пожал тот плечами. — Это хорошо, — одобрительно хмыкнул Кагеяма. День подходил к концу, и небеса постепенно окрашивались в глубокий иссиня-чёрный цвет ночи. Прежде чем заговорить вновь, Кагеяме пришлось сделать глубокий вдох. — Я решил, что навещу Шоё один последний раз. Иваизуми повернулся к нему, заглядывая в лицо. — Я так и думал. Такое его поведение, словно в этом не было ничего неожиданного, удивило Кагеяму. — Это было очевидно, — продолжил Иваизуми. — То, что ты никогда не отпустишь его. Даже когда мы были вместе, ты был с ним — если можно так сказать. — Я… — начал Кагеяма, но оборвал себя на полуслове, не зная, что ещё сказать, и на губах другого воронёнка появилась улыбка. — Наверное, всё так. — Что ж, всё это было весело, — не переставая улыбаться, сказал Иваизуми. — Я имею в виду то, что было между нами. — Да, — прокручивая в голове воспоминания, проронил Кагеяма. — Так и было, разве нет? «Было». Иваизуми засмеялся искренне и тепло, и этот звук вызвал такую бурю эмоций в груди Кагеямы. Странное чувство: будто кто-то захлопнул у тебя перед носом дверь, в которую, возможно, никогда и не стоило входить, а может, она и вовсе всё это время была закрыта. Без предупреждения воронёнок обхватил руками Иваизуми, крепко обнимая и пряча лицо в его груди, как делал миллионы раз до этого, утопая в его тепле. Светлая грусть окатила Кагеяму, когда Иваизуми обнял его в ответ — теперь в груди сверкали искорки меланхолии от того, что что-то подошло к своего логическому завершению. На языке горчило странное послевкусие всего пережитого, и казалось, что они прощаются, хотя никто и не собирался уходить. — Эй, — тихо позвал его Иваизуми, глядя его по волосам, — ты же знаешь, что мы ещё увидимся. — Знаю, — сдавленно ответил Кагеяма, — но всё же. — Но всё же, — эхом отозвался другой воронёнок. — Всё будет иначе. — Да, — и после недолгого молчания Иваизуми вновь заговорил: — Ты когда-нибудь задумывался над причиной, по которой у нас ничего не получилось? Разве мы не подходили друг другу? С губ Кагеямы сорвался смешок. — Да вроде были, — он чуть подвинулся, чтобы заглянуть в глаза Иваизуми, — но, может, идеально подходить друг другу не значит, что мы будем идеальны друг для друга? Грудь Иваизуми задрожала: мальчик смеялся. — Так ты сейчас хотел сказать, что мы были слишком идеальны? — Возможно, — улыбнулся Кагеяма. — Как ещё можно это объяснить? — Ты прав, — согласился Иваизуми. Следующие несколько секунд они провели в молчании, и в течение этого времени Кагеяма внимательно наблюдал за другим воронёнком, взгляд которого был устремлён в темнеющее небо. Казалось, будто бы в его голове решаются множественные вопросы философии: в чём смысл жизни? что такое любовь? что такое свобода? — и Кагеяма даже слегка завидовал его непоколебимому спокойствию. Ему не удалось сдержать слёзы, но это были отнюдь не слёзы грусти. Если Ойкава был самой настоящей летней грозой, непостоянной и капризной, то Иваизуми — полноводной рекой, спокойной и безмятежной, отражающей в себе окружающий мир — всегда был таким. Кагеяма зажмурился. — Спасибо, — сказал он, — за всё. Иваизуми ничего не сказал, лишь прижал его ближе к себе, разливая по сердцу спокойствие; ночь вокруг них вступала в свои права, опускаясь на их кожу бархатной чернотой. «Какой странный способ попрощаться».

***

Наступило свежее прохладное утро, солнце усыпало ещё спящую землю мягкими поцелуями и купало облака в тёплых лучах. Рассветные краски заставили Кагеяму лениво улыбнуться — и сердце сжалось в груди. «Шоё», — резко подумал он, испытывая смешение восторга и испуга. Моментально принимая сидячее положение, воронёнок сонно моргнул. Он был совсем один на пляже — остальная часть стаи предпочла остаться в парке. — Он проснулся, — послышалось позади, и Кагеяма резко обернулся, встречаясь взглядом с Иваизуми. — Что? — Шоё, — сказал Иваизуми. — Я видел его, сидящим на заднем дворе, — он улыбнулся, — и сказал, что ты скоро придёшь. Видел бы ты его лицо. Кагеяма подскочил на ноги. Сердце в груди уже пустилось в пляс. — Он был счастлив? Иваизуми кивнул. — В эйфории, — сказал он, — он ждал тебя, — воронёнок хлопнул Кагеяму по плечу. — Иди к нему. Волнение и восторг не дали смущению проявиться на лице Кагеямы. — Да, — дезориентировано сказал он, — да. — Тогда не стой на месте, — с теплотой в голосе сказал Иваизуми и слегка подтолкнул воронёнка в спину, — иди же. На подгибающихся ногах Кагеяма сделал несколько шагов, изо всех сил пытаясь вернуться контроль над собственными конечностями, которые будто бы двигались сами по себе, отправляя его в место, которое он знал слишком хорошо и с трепетом хранил в сердце. Он едва успевал обращать внимание на то, что происходило вокруг него: люди, дома, — всё будто бы покрылось пеленой сна и было совсем не важно. Главное: тот, кто ждал его, тот мальчик с рассветными красками в волосах и звёздами в глазах, тот мальчик с мягким и хрупким сердцем, словно лепесток, и тёплой, будто бы позолоченной, улыбкой, вселяющей в сердце покой и домашний уют. Кагеяма не заметил, как сорвался на бег, пролетая улицу за улицей, не замечая грубость асфальта под босыми ногами — всё это не имело значения. «Шоё, — билось в его голове, — Шоё». И вот он на месте: под ногами — прохладная трава, покрытая капельками росы, во всём теле — трепет, дыхание сбито. Всё было иначе: деревья казались выше, распустившиеся бутоны летних цветов дурманили своим запахом сильнее, чем три года назад, — но всё же это место было его константой, местом, от ностальгии по которому он забывал, как дышать, а сердце заходилось в бешеном ритме, не справляясь с наплывавшими воспоминаниями. И в центре — Хината, сидящий в своём инвалидном кресле спиной к Кагеяме. Его голова была поднята вверх, навстречу солнечным лучам, и воронёнок был уверен, что он улыбался. Он попытался заговорить, но голос будто бы пропал — сердце переполнялось от чувств, которые сдавливали ему горло, — поэтому он сделал один тихий шаг вперёд, потом ещё один, пытаясь подобраться как можно ближе, чтобы наконец коснуться его… Хината обернулся. За последние три года он изменился: черты лица, обрамлённого отросшими рыжими волосами, стали резче. Но его глаза остались такими же: столь же яркими и полными юности, как прежде; столь же добрыми и любящими; в них всё ещё было что-то, что не позволяло Кагеяме оторвать взгляд. Между ними не осталось времени на промедления и сомнения, только они, бросившиеся в объятия, прижимающие друг друга себе так близко, так крепко, изо всех сил сжимая и не собираясь больше отпускать. — Тобио, боже, Тобио… — Хината произнёс это едва не всхлипывая, однако тут же после этого послышался мягкий смех. — Шоё, — тихо и сдавленно прошептал Кагеяма. Он зарылся лицом в шею Хинаты, полной грудью вдыхая его запах. Его колени опустились на влажную траву, когда ноги перестали слушаться, отказавшись и дальше держать воронёнка. — Шоё. Им столько нужно было сказать друг другу, но они молчали, не находя нужных слов, поэтому Кагеяма втянул мальчишку в полный отчаяния поцелуй, утопая в ощущениях таких тёплых и родных губ Хинаты. Они отстранились, жадно хватая воздух, но по-идиотски улыбаясь. Кагеяма сбился со счёта времени, в течение которого они просидели вот так — ухватившись друг за друга, прижимаясь до невозможности близко, оставляя на лице и щеках торопливые и лёгкие, словно пёрышко, поцелуи, шепча имена и обрывки фраз. Лишь когда они смогли собраться и выдохнуть, понимая, что никто не отберёт у них друг друга, Кагеяма выпустил Хинату из своей хватки, присаживаясь напротив него на траву. К этому моменту солнце уже было высоко над горизонтом — начинался новый день. Воронёнок протянул вперёд руку, в следующий миг сплетая пальцы с такими тёплыми и аккуратными пальчиками Хинаты. — Рад, что родители этого не видели, — наконец посмеиваясь проговорил рыжий. — Это было бы… неловко. Страшно представить, что бы они подумали, — усмехнулся Кагеяма. — Даже представлять не хочу. — А где они? — спросил воронёнок. — В доме, собираются на работу, — сказал Хината. — Теперь они редко оставляют меня одного, но по утрам я просил их, чтобы они меня не трогали, — его щёки покраснели, но мальчишка продолжил: — Я просто подумал, что если бы ты решил прийти, то скорее бы всего утром. — Ну, ты не ошибся, — улыбнулся его Кагеяма. Хината ответил ему такой же улыбкой. — Ты изменился, — заметил он, — выглядишь теперь намного старше. — И выше, — добавил Кагеяма. — Чего я не смог бы сказать о тебе. — Как грубо! — возмутился Хината. — Прошло три года, Тобио. Перед тем как грубить, мог бы хоть что-нибудь хорошее сказать. — Прости-прости, — хихикнул Кагеяма, оглаживая пальцами ручку Хинаты. — Знаешь, я скучал по тебе. — Так-то лучше, — с улыбкой ответил рыжий. — Я тоже скучал по тебе. — О, — резко воскликнул воронёнок, — я забыл принести тебе цветы. — Всё в порядке. Мне не нужны цветы. По крайней мере, не сегодня. На губах Кагеямы тут же появилась улыбка. В тот миг показалось, что всё его естество ожило: сердце начало биться свободнее, утратив висящий на нём груз, а затаённое чувство смешалось с кровью, усиливая её потоки по венам. Как ему только удавалось так долго быть вдали от этого мальчика? — Очень рад, что ты пришёл, — тихо сказал Хината. Кагеяма заглянул в карие глаза, в которых плескались все слова, которые он хотел сказать, но не мог найти в себе силы. Но воронёнок понимал его как никто другой, держа в своей руке тёплую и родную ладошку Хинаты. — Я тоже, — только и смог проговорить он. Ещё одно лето, ещё одно палящее солнце, согревающее и освещающее их кожу, ещё один раз, когда они могут побыть вместе.

***

Каждое утро и каждая ночь были в их распоряжении — тогда Хината был один. Они сидели друг у друга под боком и болтали, стараясь наверстать всё, что упустили за прошедшие три года, но иногда им приходилось шептаться, чтобы не попасться родителям. В течение дня воронёнок становился молчаливым призраком, повсюду следующим за Хинатой и наблюдающим за тем, как мальчишка проводит время с семьёй. Столько времени упущено впустую, что теперь их страшила одна лишь мысль о том, чтобы упустить ещё хотя бы одну секунду. — Кашель возвращается, — в одну из ночей сказал Хината, прижимаясь к Кагеяму изо всех сил, когда они лежали на кровати, слишком маленькой для них двоих. Кагеяма повернулся на бок, стараясь получше рассмотреть лицо мальчишки в слабом свете фонарей, свет которых проникал в комнату сквозь незакрытые шторами окна. — Больно? — кончиками пальцев проводя по грудной клетке Хинаты, спросил воронёнок. — Пока ещё нет, — тихо ответил он. — Я знал, что это должно случиться, но… Мне так страшно, Тобио. Кагеяма поцеловал мальчишку в уголок рта. — Не бойся, — пробормотал он. — Никаких больше сожалений, помнишь? — Да, — на выдохе проронил Хината, — ты прав. Сразу же после этих слов он прижался к телу Кагеямы, и казалось, что они — половинки единого целого, идеально подходящие друг другу. Почти инстинктивно руки воронёнка опустились на талию рыжего, прижимая того ещё ближе к себе, не оставляя ни миллиметра свободного пространства между ними. — Ты устал? — спросил он. — Не очень. А ты? — Нет. — Завтра мы поедем на пляж. — Пляж? — тихо посмеялся Кагеяма. Хината совсем немного приподнял голову, глядя на него сквозь опущенные ресницы. — Придёшь, — произнёс мальчик, словно зная, что Кагеяма ни за что бы ни подумал отказать ему. — Конечно же, — отозвался воронёнок. «Пляж, да?»

***

Тёплая вода плескалась у Кагеямы в районе щиколоток. Погода не переставала радовать, правда, становилось всё жарче. Сегодня океан безмятежно отправлял на широкую береговую линию редкие гребни волн, и сквозь чистую воду Кагеяма с лёгкостью мог увидеть серебряных рыбок, кружащих на мелководье вокруг его ног. Рядом с ним Хината и Натсу собирали ракушки, каждый раз раздаваясь на всю округу радостными выкриками, стоило им только наткнуться на, по их меркам, что-то уникальное. Родители наблюдали за детьми, спрятавшись под полями широкого зонта. Сердце согревало ощущение спокойствия от всего происходящего, но также казалось, будто бы это нечто обыденное и уже давно родное, и Кагеяма только и мог упиваться возможностью находиться там и молчаливо наблюдать со стороны. Где-то вдалеке были слышны крики чаек, во весь голос общавшихся на своём странном языке, воронёнок обернулся в их сторону, вглядываясь в их отчаянно бьющееся на фоне голубого неба за подобие рыбы скопище. И тут что-то привлекло его внимание, заставляя прищуриться. Высоко в небе он смог разглядеть знакомую маленькую фигуру, быстро и стремительно мечущуюся из стороны в сторону, причём гораздо проворнее чаек. Потом он заметил, как эта фигура ныряет в скопление птиц, вылетая из него победительницей — в лапах болталась рыба, — а потом ушла в победное пике в паре сантиметров над водой, по-вороньи хихикая. Губы Кагеямы тронула улыбка. «Нишиноя». Ворон резко развернулся, уводя за собой хвост из разъярённых чаек, и исчез в густой листве. — Поверить не могу, — позади раздался знакомый голос, полный неодобрения, но в нём были слышны едва различимые нотки смеха. Застигнутый врасплох Кагеяма обернулся. — Суга! — Ты думал, что мы упустим шанс ещё раз затусить с твоим женихом? — улыбнулся ему воронёнок. Кагеяма прорычал что-то себе под нос. — И всё же, — сказал Суга, — прекрати хмуриться. Ты сам нас пригласил. — Ага, — пробубнил он, — я пригласил вас, потому что подумал, что будет весело, и не предполагал, что вы сразу начнёте меня стыдить. — Да ладно тебе, — подбадривающе отозвался Суга. И Кагеяма вновь недовольно рыкнул. — О, смотри, — воскликнул Суга, заставляя воронёнка обернуться, — а вот и остальные подоспели. Он был прав: вдалеке Кагеяма смог разглядеть остальных ребят из своей стаи, спускавшихся с песчаной дюны и болтавших о чём-то между собой. Губы сами по себе растянулись в улыбке. Хината поднял голову — к счастью, Натсу не было до него никакого дела, когда у неё были ракушки, — и увидел приближающихся к ним пернатых детишек. Улыбаясь широко и слегка глуповато, он повернулся к Кагеяме и незаметно помахал Суге, на что тот ответил улыбкой. В один момент океан вспенился, когда целая стая призрачных детей вбежала в океан, оставаясь незамеченной большинством из собравшихся на пляже. Глаза Хинаты загорелись, когда они подбежали поближе к нему, и было видно, с каким трудом мальчик сдерживает рвущееся наружу счастье, опасаясь того, что родители могут задать ему лишние вопросы — он просто кивал и улыбался, приветствуя каждого воронёнка. — Кагеяма! — подскочил к ним уже почти насквозь промокший Нишиноя, и его глаза тогда казались ещё ярче, чем обычно. Он зачерпнул немного воды и тут же окатил ею Кагеяму, который не оставил этот проступок без ответа, начиная водную битву. — Ноя, — мягко сделал замечание Асахи. И мальчишка тут же выпустил из рук ещё один водяной снаряд, поднимаясь на носочки, чтобы прокричать Кагеяме прямо в лицо: — Твой жених стал ещё милее! Сидящий рядом с Натсу и Ямагучи Хината на это хихикнул. — Я знаю, — раздражённо ответил Кагеяма, — и он не мой жених. — Ну, так должен быть, — сказал Нишиноя и, пользуясь замешательством, отскочил в сторону и «сбросил» на воронёнка ещё одну бомбу. — Как я и думал, — хихикая сказал Суга, стоя позади них. — О-у-у, — умилился он в ту же секунду, — кто это у нас так засмущался? — Да нет, — рыкнул Кагеяма, отворачиваясь от него. — Как скажешь, — будто бы пытаясь изобразить тон короля, сказал Суга и направился к Даичи, оставляя Кагеяму одного.

***

Незаметно пролетали дни, быстро ускользали минуты, словно песок сквозь пальцы Кагеямы в тот вечер, когда они с Хинатой провожали взглядом опускавшееся за горизонт солнце, греясь в его последних лучах. Остальные — семья Хинаты и стая воронят — увлечённо плескались в воде, предоставляя им момент наконец побыть наедине. Лёгкий ветерок, словно неуловимая вуаль, окутал их плечи, и рыжий мальчишка слегка вздрогнул. Кагеяма тут же обнял его, прижимая к себе и изо всех сил стараясь согреть. — Спасибо, — едва не шепча, сказал Хината. Должно быть, ему было безумно больно оставаться ниже воды тише травы, когда рядом резвилось так много воронят, с каждым из которых ему хотелось пообщаться один последний раз. — Тебе принести полотенце или что-то ещё? — спросил Кагеяма. — Я в порядке, — улыбаясь ему, ответил Хината. — Спасибо, — повторил он, — за всё, — мальчик пальцев показал на пернатых детей, — я скучал по ним. — Не за что, — ответил ему воронёнок, — и ты знаешь: они без ума от тебя. Хината засмеялся, аккуратно опуская голову ему на плечо. — Так мило с их стороны, — сказал рыжий и поспешил добавить: — А что насчёт тебя? Потребовалось несколько секунд, чтобы Кагеяма смог справиться с растерянностью и спросить: — О чём ты? Но вместо ответа Хината переместил подбородок на плечо воронёнка, и их лицо оказались до безумия близко — дыхания на каждом вздохе и выдохе смешивались. Щёки Кагеямы загорелись румянцем, но он не мог найти в себе сил для того, чтобы отвести взгляд. — Так ты тоже считаешь, что я — чудо? — спросил он, улыбаясь так же лениво и самоуверенно, что Кагеяму моментально выкинуло воспоминаниями в день их первой встречи. Он сглотнул, и его взгляд скользнул на губы Хинаты. Воронёнок не удержался и облизнул собственные, после этого хрипло спрашивая: — Я действительно должен отвечать на этот вопрос? Хината засмеялся, резко отворачиваясь и устремляя взгляд к размеренной качающимся волнам. Кагеяме с трудом удалось притупить комок чувств — облегчения и вместе с тем разочарования. — Знаешь, — заговорил рыжий, — в какой-то момент я даже стал пытаться тебя возненавидеть, Тобио. Потому что я думал… думал, что так будет легче, — его взгляд был затуманен, вероятно, наплывом чувств и мыслей, а на лице — тень улыбки. — Но всё дело в том, что даже несмотря на попытки возненавидеть кого-то, ты не сможешь перестать его любить. Когда до Кагеямы дошёл смысл сказанного Хинатой, в горле образовался ком, не дававший и намёка на возможность вдохнуть хоть немного кислорода. — Потому что я правда, — мальчишка повернулся к нему, сверкая отражающимися в глазах лучами заходящего солнца, — люблю тебя. Кагеяма из рассказов слышал, что в такие моменты чувства описать невозможно, и вот, он сам столкнулся с этим — внутри него закружился ураган всей теплоты, нежности и любви, который всё это время будто бы находился в состоянии анабиоза, к этому мальчишке напротив, и теперь наконец вырвался наружу глупым смешком. Не собираясь терять больше ни секунды, воронёнок подался вперёд, целуя Хинату и нежно обхватывая рукой его до невозможности милое личико. Столь обожаемые губы ему тут же ответили, вовлекая в сладкий, долгий и слегка горячий поцелуй, и отстранившись друг от друга, они словно вынырнули на поверхность после долгого пребывания под водой. — Я тоже, — чувствуя головокружение от накрывшего всё тело чувства эйфории, Кагеяма улыбнулся ему, как последний дурачок. — Я тоже люблю тебя. — А ты исправляешься, — даже в такой ситуации с широченной улыбкой подколол его Хината. Они так и продолжили сидеть на остывающем песке, прижимаясь друг к другу и не говоря ни слова, пока солнце не скрылось полностью за горизонтом. В небе всё так же кричали чайки, океан не прекращал о чём-то шептаться с прибрежным песком. Чистый и свежий воздух полнился солью и тем волшебством, которое могут подарить лишь бескрайние воды океана, и Кагеяма, вдыхая его полным объёмом лёгких, провожал взглядом солнце, светящееся, как Хината, и золотившее облака высоко над головой, и… Мир в тот миг преобразился — теперь он был прекрасен.

***

Спустя несколько дней после этого к Хинате вернулся кашель, скрипуче и с натугой напоминающий о таящейся в лёгких мальчишки смерти — словно он когда-нибудь мог о ней забыть. Он изо всех сил старался скрывать его от семьи, чтобы не тревожить их ещё больше. Но со временем ему удавалось это всё хуже — каждый раз спрятанный кашель превращался в глубокую грудинную хрипоту, от которой сердце Кагеямы неумолимо сжималось в болезненном спазме. По глазам Хинаты он видел, как ему страшно. — Тобио, — прошептал рыжий в одну из ночей, лёжа близко-близко к воронёнку и едва не соприкасаясь с его лбом своим, — на что похожа жизнь после смерти? — Что ты имеешь в виду? — спросил Кагеяма, нежно убирая от его глаз пряди волос. — Куда потом уходят люди? — со всей возможной серьёзностью задал вопрос Хината. — Куда отправлюсь я? Поперёк горла Кагеямы встал болезненный ком, который ему немедленно пришлось проглотить, насилу возвращая себе возможность говорить. Он прекрасно знал, что это неизбежно, что это произойдёт в обязательном порядке, но — боже! — как же ему хотелось ещё хотя бы на один короткий миг оттянуть этот диалог. — Каждый, кто этого заслуживает, отправляется в город на небесах. — Город на небесах… — задумчиво пробормотал Хината. — Так называют это место большинство воронят, — сказал Кагеяма, — но это может быть и маленькая деревушка, и целый мир. — Можешь мне его описать? — тихо спросил рыжий. — Только небольшой кусочек, который видел сквозь облака: там есть дома, деревья и башни, — он вздохнул, но продолжил: — Когда мы сопровождаем туда души, мы оставляем их на поле, где всегда есть мост или дорога, ведущая туда, но сами мы никогда не сможем там оказаться. — Оу, — расстроенно проронил Хината. — Но всем остальным, правда, там будет хорошо, — торопливо проговорил Кагеяма. — Там будут те, кто уже ушёл, и те, чей срок ещё только грядёт. Ты не будешь один, — Хината молчал, опустив глаза. — И… и я слышал, что некоторые воронята говорили, что там очень здорово. — Я понял, — наконец пробормотал Хината, встречаясь взглядом с глазами Кагеямы. — Спасибо, Тобио. Вместо ответа воронёнок нежно поцеловал его в лоб, пока Хината медленно закрывал глаза, устраиваясь поудобнее у него под боком. На сердце каждого из них повисло тяжелое чувство неизбежности смерти — оно пугало до дрожи и холодного пота, разрушало и без того хрупкое счастье от их последних дней вместе. Несколько минут они провели в тишине, но сон так и не пришёл. — Эй, — резко окликнул мальчишку озарённый идеей Кагеяма, и против воли его губы растянулись в глуповатой улыбке, — Шоё? — Что? — спросил Хината, глядя на него сквозь дрожащие ресницы. — Не хочешь устроить свадьбу?

***

Однако это нельзя было назвать свадьбой, в привычном её понимании, скорее — обычное празднество, но оно всё равно прекрасно выполнило свою основную функцию и приподняло дух. Вся стая каким-то чудом смогла поместиться в комнате Хинаты и теперь взволнованно трещала, когда всё было готово. Кагеяма сидел на противоположной стороне комнаты, и то и дело обменивался со своим «женихом» нервными восторженными улыбками, от которых сердце каждый раз пропускало удар. Большую часть работы выполнял за всех Суга, который бегал кругами, пытаясь прибраться и расставить собравшихся воронят в линию. Всё действо началось сразу же после громкой команды Энноситы о том, что всё чисто — родителей и Натсу не было дома. Пришёл даже Иваизуми, которых всё это время тихо сидел рядом с Шимизу и каждый раз ухмылялся, стоило ему заметить на себе взгляд Кагеямы. Как только Суга встал со своего места, моментально воцарилось молчание, и Кагеяма смог услышать, как шумела кровь в ушах. Напротив него от волнения и восторга дрожал Хината, смотря на него яркими, сверкающими счастьем, глазами. Сердце сходило с ума, когда они произносили свои клятвы друг другу, каждое слово пробирало до костей, смешивалось с кровью и навсегда оставляло след на их душах. Без музыки, без колец, в окружении пестрящей разнообразием окраса перьев компании воронят всё казалось столь глупым, но как только они поцеловалось, показалось будто бы сама вселенная свалилась к их ногам, а мир был теперь в их руках. Хоть всего лишь на один короткий миг.

***

Стая пробыла с ними до полуночи, а после этого воронята один за другим начали покидать дом Хинаты, вылетая сквозь распахнутое окно и напоследок поздравляя молодожёнов ещё раз. Последним улетал Суга, нежно поцеловавший каждого из них в лоб и улыбнувшийся на прощание. И вот: они вдвоём, сидят рядом на кровати Хинаты. — Спасибо, — поблагодарил рыжий мальчишка, сверкая улыбкой и глазами. Поначалу Кагеяма ничего не ответил, только потянулся к нему ближе, обнимая и прижимая к себе, а после этого упираясь подбородком в макушку Хинаты. Весь мир затаил дыхание, только луна проливала свет на засыпающий мир и проникала в комнату сквозь окно. — Ты всё ещё боишься? — прошептал Кагеяма. — Нет, — ответил Хината, и в его голосе легко слышалась улыбка, — больше не боюсь. Стоящие на тумбочке часы сделали ещё один шаг, отмерив драгоценные секунды неумолимо быстро текущего времени.

***

Меньше недели спустя Хината оказался в больнице. Не было никаких сомнений — теперь всё иначе: лицо мальчишки посерело, а дыхание с каждой минутой давалось ему всё с большим трудом. Кагеяма прекрасно знал, что его ждёт, должен был подготовиться к этому, но сердце не слушалось: оно крошилось всё больше с каждым новым приступом кашля и врезалось в лёгкие острыми осколками, причиняя нестерпимую боль. Иногда он был до невозможности близок к тому, чтобы упасть в бессилии на колени и разрыдаться, потому что конец дышал им в затылок, и воронёнок прекрасно знал, что он с собой ещё принесёт — сколько боли его ждёт впереди. И в те моменты крайне иронично было то, что Хината оставался единственной причиной, по которой Кагеяма держался — он с упоением вытачивал в своей памяти до боли родной образ храброго мальчишки, смотрящего на мир всё теми же глазами с задорным блеском и будто бы совсем не задумывающегося о том, что его тело умирает. А потом настал день, когда доктор решил поговорить с семьёй Хинаты, больше не притворяясь и говоря всё прямо мрачным извиняющимся тоном — но сам мальчишка знал это ещё месяц назад. Они с трудом приняли эти новость, что было неудивительно, ведь их любовь к сыну, брату, была безмерно глубока и безусловна. Глядя на них, воронёнок осознал, что любовь — обоюдоострый меч. К большой радости Хинаты, он больше не испытывал нехватку в посетителях его больничной палаты — все живые и не-очень-живые навещали его. Иваизуми и Соуджи несколько дней назад приходили поболтать с ним, и тогда же светловолосый мальчишка буквально проходил проверку на стойкость, пытаясь не плакать перед умирающим другом, он изо всех сил сдерживал слёзы, не позволяя им предательски скатиться по щекам, но Кагеяма видел: стоило ему сделать шаг в коридор — рыдания тут же вырывались из грудной клетки. Под строгим присмотром Энноситы, Нариты и Кинноситы перед глазами Хинаты развернулось целое представление, когда пришли Нишиноя и Танака, которые решили поиграть в «больничку», раскачиваясь на стульях. Ямагучи всегда болтал с ним о каких-то пустяках: веснушках или новой оправе для очков Тсукишимы, которую им пришлось искать. Каждый из стаи навестил его хотя бы один раз, но только Шимизу предпочла молчаливо общаться с мальчиком на языке цветов; по вечерам Иваизуми убаюкивал его своими колыбельными, иногда его сменял Асахи, болтавший с ним про волейбол; Суга и Даичи, словно родители, рассказывали ему всякие небылицы; к нему заявился даже Тсукишима, но, вероятно, лишь для того, чтобы развеять слухи о своих очках. Было очевидно: Хината безумно радовался каждый раз, когда к нему кто-то приходил отчасти ещё и потому, что так ему легче было притворяться, что всё по-старому, что ничего не изменилось, и он совершенно здоров. Даже если всего на час. Сложнее всего было переносить визиты Ойкавы, хотя этого ни Ойкава, ни Кагеяма не ожидали. С завидной частотой приходивший к Хинате мальчишка старался на первых минутах сохранять маску непоколебимости, которую усердно натягивал, стоя в больничном коридоре, но потом, как только вспоминал, каким же проницательным был Хината, терял силы — он падал на колени, проливая слёзы на грудь рыжего мальчика и до крови кусал губы. С его губ каждый раз срывались слова с удивительной нежностью, и Кагеяма, на удивление, не мог понять: чувствует он ревность или возмущение. Глядя на Ойкаву, можно было понять, что он прекрасно понимал чувства воронёнка — из его взгляда пропала многолетняя холодность по отношению к нему, он чувствовал его скорбь и казался теперь… таким адекватным, в нём теперь сложно было узнать того злобного парня из прошлого. Иваизуми был прав: пусть хотя бы сейчас, но Ойкава вовсе не плохой человек. Хината немного писал, когда Кагеяма улетал работать, сбегая от тяги рвущейся из умирающего тела души. Он никогда не давал воронёнку прочесть написанное, но и Кагеяма не пытался на него с этим давить. Всё равно он догадывался о том, что это, и сердце болело, как только он начинал об этом думать. Думать. В последние дни он слишком часто стал это делать. Всегда оставаясь рядом, он глядел на спящее солнце, на его тонкую грудь, с натугой поднимающуюся и опускающуюся, на закрытые глаза, которые сейчас видели сны, и думал: что если? Что если кожу мальчишки покроют блестящие чёрные перья? Что если для него не найдётся места в городе на небесах так же, как для всех из его стаи? Опасные, заманчивые и эгоистичные мысли, с которыми Кагеяма не мог справиться, всеми фибрами души ощущая неумолимый ход времени. — Знаю, о чём ты думаешь, — тихо сказал Суга в одну из ночей. Они стояли плечом к плечу перед спящим Хинатой, и дыхание среброволосого воронёнка обдало холодом ухо Кагеямы. — Разве? — спросил он, хотя и так знал, что это так. Всё же это Суга. — Мне не хочется делать тебе больно, — грустно продолжил Суга, — но у него мизерные шансы. Кагеяма вздохнул, оборачиваясь к воронёнку. Всё его тело пробирало дрожью, словно всё тепло только что кто-то безжалостно вытянул из его тела, оставляя внутри холодную и всепоглощающую чёрную дыру. — Я думал об этом, — пробормотал он. — Он слишком взрослый, да? — Дело не только в этом, — ответил Суга. — Хината не похож на нас. Наши жизни были пусты, а в его — столько событий, воспоминаний и чувств. Он прожил очень много… прожил достаточно. Воронёнок открыл рот, пытаясь найти слова, но негодование, смешанное со злостью на эту вселенскую несправедливость, поглотило его. В одном Суга был совершенно не прав: Хината прожил слишком мало. Вероятно, все его чувства и мысли отразились на лице, потому что другой мальчик, словно пытаясь успокоить, ласково потрепал его по волосам. — О, Кагеяма, — сказал он грустным и нежным голосом, и от одной интонации произносимых слов Кагеяма был готов разрыдаться, — я не это хотел сказать. Разве ты не видишь, что он сам доволен тем, что у него уже есть? Его время в этом мире уже почти подошло к концу. Кагеяма всё это и так знал. Он помнил, как храбрый и бесконечно милый Хината пытался успокоить свою семью и друзей, будто всеми силами по крупицам собирая их грусть, лишь бы им стало легче; помнил, сколько решимости и подготовленности к смерти было в его письмах. Он помнил, как в ночь после их спонтанного бракосочетания, он шёпотом спросил:

— Ты боишься?

— Больше не боюсь.

— Ты прав, — надломлено сказал Кагеяма, — ты прав. — И в тот момент он словно ощутил на себе в полной мере весь груз ситуации, всю тяжесть чувств на сердце. — Ты… Больше он был не в силах говорить — его душили слёзы, рвали грудь изнутри, сдавливали сердце, и, уткнувшись в плечо Суги, он дал волю слезам, прикрывая рот ладонью. Он не хотел, чтобы Хината видел его рыдания.

***

Дни приобрели горький привкус и стали гораздо тяжелее. Большую часть своего времени воронёнок обнимал Хинату, лёжа на его кровати, прятал его в кашель в своей груди, пытаясь облегчить его страдания, целовал его, отчаянно хватаясь за каждую секунду с ним. Теперь он чеканил в своей голове каждую чёрточку, каждую деталь лица и тела Хинаты, запоминал сладость его губ, блеск в глазах, теплоту дыхания — карту его жизни. — Ты себе даже не представляешь, какой ты красивый, — бормотал он в его рыжие волосы. Ему казалось, что эти слова должны быть сказаны не раз, и даже не два — миллионы, сотни миллионов, в каждую минуту его драгоценной жизни. Теперь Хината говорил с трудом — его голос ослаб и звучал безумно тихо, но всё так же был прекрасен. — Надеюсь, что это так, — пробормотал рыжий, тихо-тихо смеясь. — Но спасибо. С улыбкой на губах он поцеловал Кагеяму в щёку. Между ними не было лишнего миллиметра расстояния: лбы были прижаты друг к другу, а дыхание смешивалось на каждом вдохе и выдохе, обижая кожу. Тёмные, сверкающие глаза Хинаты топили воронёнка в тепле, и ему казалось, что он плавится. — Тобио? — Да? Взгляд Хинаты не изменился, хотя голос задрожал, словно он был на границе от ещё одного приступа кашля. — Могу я попросить тебя кое о чём эгоистичном? — Конечно, — ответил Кагеяма. — Мне осталось совсем немного, — мальчик сказал это, и в груди воронёнка всё сжалось, — но мог бы ты… мог бы не оставлять меня, пока это всё не закончится? Панический страх, скорбь и боль в секунду овладели Кагеямой, но ему пришлось приложить все усилия для того, чтобы спрятать эти чувства, натягивая на лицо подобие улыбки. — Так просто ты от меня не избавишься, идиотина. Улыбка Хинаты стала шире и теплее. — Хорошо, — прошептал он, — так намного лучше. Больше они ничего не сказали.

***

Часы пролетали незаметно, дни сменялись, как кадры киноплёнки на двойной скорости проигрывания. Время не знало пощады.

***

— Тобио? — В чём дело? — Звёзды запели!

***

Кашель Хинаты всё не утихал. Его дни теперь были подобны дню сурка: кашель и отдых, кашель и отдых, кашель и…

***

Воспоминания о дне их первой встречи жестоко пронзили сердце Кагеямы, хоть и молчали до ожидавшегося момента, когда тело Хинаты испустит лёгкий, словно лепесток розы, вздох. Всё, что ему оставалось, — наблюдать за тем, как мама мальчишки едва не кричит от боли, срываясь на рыдания. Наступил ужасный момент звенящей тишины со стороны Хинаты, семья которого провалилась в яму скорби — вот он какой, этот конец. Кагеяма не плакал, ведь для этого ещё рано — у него есть немного времени. — Тобио! Он обернулся, встречаясь взглядом с Хинатой, здоровым и улыбающимся, горделиво смотрящим на него. Его кожа не изменилась — на ней не было ни одного намека на перья, но всё же мальчишка выглядел энергичным и румяным, и сердце Кагеямы заныло в груди. Лишь спустя несколько минут воронёнок словно отмер, тут же бросаясь к Хинате, заключая его в крепкие объятия, от которых, если бы могли, затрещали кости, и уже через миг отпуская его. Рыжий мальчик едва казался материальным, был таким воздушным — всего лишь душа, и счёт времени пошел на часы и минуты, потому что Вселенная не расточительна, у неё тонкий расчёт — время строго на то, чтобы успеть попрощаться и принять свою участь. — Иди, — сказал ему воронёнок, подталкивая по направлению к семье, сидящей возле кровати. Отец всё не выпускал из рук его холодеющую ладошку, с мрачным лицом молчала Натсу, пытаясь успокоить рыдающую маму. — Попрощайся с ними. При взгляде на родителей и сестру, глаза Хинаты отразили всю его необъятную любовь к ним, и он бросился шептать им на ухо последние слова, прижимаясь к щекам неосязаемыми поцелуями и пытаясь стереть своими призрачными пальчиками их слёзы. — Скоро увидимся, — сказал напоследок мальчик, обращаясь к ним троим, и глаза Натсу ошарашенно распахнулись, когда она начала бегать взглядом по комнате. И спустя долю секунды она увидела Хинату, улыбающегося и машущего на прощание рукой, сквозь слёзы тоже улыбаясь и тихо смеясь. Натсу моргнула — и больше их не видела. Хината схватился за руку воронёнка в ту же секунду, переплетая их пальцы. — Пойдём, — сказал он, делая глубокий вдох. Во второй раз за короткую жизнь Хинаты Кагеяма забирает его из больницы и уводит в небеса. — Держись за меня, — сказал ему воронёнок и почувствовал, как тёплые и родные руки обнимают его талию. На губах Хинаты сияла улыбка, а в глазах — бесконечное доверие и любовь. — Прям как тогда, — сказал он, — как в тот раз. Кагеяме не удалось сдержать улыбки перед тем, как перья покрыли всё его тело, и они вдвоём взмыли в небо. «Как в тот раз».

***

— Тобио, подожди, — сказал Хината на полпути, — давай ненадолго остановимся здесь. Кагеяма приземлился на ветхую крышу небольшого сельского домика. Они оказались в городишке, расположившегося, возможно, на окраине какого-то мегаполиса, но в лучах заходящего солнца он был прекрасен. Вдалеке играла музыка — звучание рояля, смешанное со странными инструментами. Всё так же держа мальчишка в своих руках, он спрыгнул на землю и спрятал перья, глядя на Хинату, который стал ещё прозрачнее. — Тебе знакомо это место? — удивлённо спросил Кагеяма. Сейчас они были уже довольно далеко от дома. Хината тряхнул головой. — Я просто услышал музыку, — ответил он, — и мне очень захотелось тут задержаться. Хотя бы ненадолго. — Хорошо, — согласно кивнул воронёнок. Он даже не думал отказывать ему. Блуждая по этому маленькому городу, они следовали зову старой задорной мелодии. Та часть его пути прошла в гнетущей тишине, но сейчас они могли ещё раз насладиться этим чувством — они рядом друг с другом. Послышались голоса и смех людей, и глаза Хинаты загорелись в тот же миг, когда они наткнулись на ресторан в самом сердце города, из которого всё это время лилась завораживающая музыка. — Здорово, да? — воскликнул Хината, и пустился в пляс, при этом оставаясь на месте. Кагеяма засмеялся. — Да, — улыбался воронёнок, а потом его осенила мысль: — Эй, Шоё! Хината на секунду замер. — Что? — Могу я пригласить тебя на танец? — краснея до кончиков ушей, спросил Кагеяма, но он точно знал, что это того стоило, и для того, чтобы убедиться, было достаточно взглянуть в загоревшиеся глаза Хинаты. — Танец прям танец? — восторженно спросил рыжий. — Да, — быстро сказал Кагеяма, почёсывая затылок, — но если ты не хочешь… — А я хочу! — С улыбкой до ушей выкрикнул мальчик, хватая воронёнка за обе руки. — Как нам танцевать? Кагеяма без лишних слов переместил одну ручку Хинаты на своё плечо, а свою устроил у него на талии. — Вот так, — сказал он, чуть сильнее хватаясь за тонкую талию мальчишки. — Я поведу. В ту же секунду Хината возмутился: — А почему я не могу вести? — А ты умеешь танцевать? — тут же парировал Кагеяма. — Нет… — опуская глаза, сказал рыжий. — Какой же ты всё-таки тупица, — ласково проговорил воронёнок, целуя его макушку. «Может, как-нибудь потом», — пронеслось в его голове, но он сумел вовремя прикрыть рот и не произнести это вслух. — Заткнись и научи меня, а то стоишь, как столб, — начал хохотать Хината. — Ладно-ладно, — сказал Кагеяма, прислушиваясь к играющей мелодии. — Смотри: я шагаю вперёд правой ногой, а ты левой — назад и вправо, а потом вперёд… — Ты делаешь слишком широкие шаги, идиотина! — не прекращая смеяться, выкрикнул Хината. — Ну, простите, — насмешливо отозвался воронёнок. — А теперь ты шагаешь назад… Ауч! — Прости, — вновь захохотал рыжий. Поначалу они всё ошибались и ошибались, едва не оттоптав друг другу ноги, но постепенно они смогли найти ритм, и, переполняемые счастьем, пустились в пляс, выписывая правильный вальсовый квадрат; ощущения и атмосфера поглотили Кагеяму, и он на тот короткий миг позабыл причину, по которой они здесь оказались и куда первоначально направлялись. Сейчас здесь были только два их любящих сердца, музыка, прохладная земля под ногами и вечерний воздух позднего лета в лёгких; звонкий смех и хихиканье Хинаты, когда они вновь ошибались, сталкиваясь на повороте, или путали стороны. Кагеяма тоже смеялся, но единственной причиной для его смеха был Хината, а они всё не переставали танцевать, подстраиваясь под всё ускоряющийся темп мелодии и не обращая внимание на то, что вокруг них было так много людей. И тут рыжий мальчишка резко остановился, прекращая смеяться и дерзко улыбаясь, словно собираясь что-то сказать. — Я люблю тебя, Кагеяма Тобио! — громко и чётко прокричал Хината, и ноги воронёнка в тот же миг отказали, он запутался в них и упал на колени, а рыжий тут же опустился рядом с ним на таких же трясущихся ногах. Он снова засмеялся и прижался к груди Кагеямы. — Идиот! — прошипел Кагеяма, краснея и едва не хватаясь за сердце. — Ты что творишь? — Никто нас не услышит, — сказал Хината, — и даже если бы слышали, мне плевать. — Он поднялся на ноги и протянул воронёнку руку. — Вставай. Давай поднимемся на крышу, я хочу посмотреть на закат с тобой.

***

Они взобрались на какое-то заброшенное здание, с которого открывался потрясающий вид, и, завалившись на живот, прижимаясь друг к другу, провожали взглядом последний закат. Тогда же Кагеяма изо всех сил пытался убедить себя в том, что его сердце так бешено бьётся лишь из-за того, что они танцевали, просто из-за такой активности. Лучи солнце проливали на мир золотые и оранжевые краски, словно пытаясь напоследок согреть. Кагеяма немного вздрогнул, когда его плеча нежно коснулись пальчики Хинаты. — Когда я впервые увидел тебя, то подумал, что ты — ангел, — пробормотал рыжий. — И что, теперь разочаровался? — усмехнулся воронёнок. — Нет, — ответил Хината, — так даже лучше. Щёки Кагеямы вновь непроизвольно загорелись, стоило ему услышать столько прямоты и искренности в голосе Хинаты. Над их головами проплывали позолоченные облака, и воронёнку хотелось раствориться в этом моменте, застрять здесь навсегда и потерять счёт времени. Он потянулся вперёд, целуя Хинату в шею, вдыхая его запах, пытаясь запомнить еще больше его деталей. — Почему… — его голос надломился, но он смог найти в себе силы, чтобы продолжить, — почему это не может длиться вечно? Хината ничего не ответил, но услышал, как мальчишка пришёл в движение, принимая сидячее положение. — Тобио. Он открыл глаза — перед ним сидел мрачный и серьёзный Хината. — Что? — спросил Кагеяма. — Тобио, я… — попытался вновь мальчишка, — я знаю, что ты уже говорил о том, что город на небесах замечательный, но я не могу смириться с мыслью, что больше тебя не увижу. Я не хочу верить в то, что ты никогда не покинешь этот мир. Просто не могу. В тот же миг сердце Кагеямы разбилось. — Шоё… — Но мне плевать, — дерзко глядя на него, продолжил Хината. — Я буду помнить тебя, я дождусь тебя, даже если придётся ждать конца света. Я дождусь тебя. А потом я отыщу тебя, где бы ты ни оказался, — он сделал глубокий вдох и заговорил вновь: — И даже если я не смогу тебя отыскать, я дождусь, когда взорвутся все звёзды, рухнут планеты, и Вселенная прекратит своё существование, ведь тогда мы сможем снова оказаться рядом? Это ещё не конец, Тобио, ты слышишь меня? Это не конец! Кагеяма потерял дар речи, его сердце сходило с ума в груди, и воронёнку пришлось прикусить губу, чтобы сдержать подступающие слёзы. Не говоря ни слова, он подался вперёд и не глядя поцеловал Хинату. Мокрые от слёз губы и влажные от поцелуя губы, но Кагеяма не обращал на это внимание, крепко хватаясь за Хинату, прижимая ближе, теснее к себе, словно боясь того, что хотя бы миллиметр расстояния между ними разлучит их в тот же миг навсегда; он чувствовал прикосновения Хинаты на своей шее и спине, такие лёгкие и нежные, болью отдающиеся в груди. Как только они отстранились друг от друга, голова воронёнка закружилась, и он ещё сильнее обнял Хинату, словно был его спасательным кругом, и тот прижался в таком же отчаянии к его груди. На мир опустились сумерки, и лучи солнца стремительно блекли, скрываясь за горизонтом. Кагеяма посмотрел на мальчика, лежащего в его руках, который был словно его личным солнцем, таким же тёплым и ярким, и подумал: «Ради тебя я отброшу крылья». На губах Хинаты появилась самодовольная улыбка, словно он уже знал, о чём подумал воронёнок. — О чём думаешь, Тобио? Кагеяма усмехнулся, поднимая голову к небу, сделал глубокий вдох и прокричал: — Я люблю тебя, Хината Шоё!

***

Нетронутые рукой человека, полные зелени поля были всё так же безмятежны, тихи и необъятны. Небо всё то же — чистый пласт цвета индиго над головой. Кагеяма пытался улететь как можно дальше прежде, чем почувствовал, как ветер уносил его перья одно за другим. Он молча приземлился, оставляя за собой чёрный шлейф, медленно опадающий на низкую траву, напоминающую газон. Здесь он обычно оставлял души, и здесь же давал им возможность самостоятельно найти свой путь. Теперь они оказались намного дальше от того места, где остановились много лет назад. Хината взглянул на него светящимися глазами, в которых всё же можно было увидеть нотки увядания. Воронёнок понял: время пришло. Он множество раз сопровождал души умерших, выучил все возможные сценарии, точно знал, что ему делать, но сейчас находился на грани истерики и странного волнения. — Здесь я больше не могу летать, — сказал Кагеяма, и Хината шокировано уставился на него. — Но мы можем ещё пройтись. Облегчение тут же отразилось на веснушчатом лице, и воронёнок почувствовал себя таким счастливым, каким в этой ситуации априори не должен быть. Нога в ногу, переплетая пальцы, они отправились вперёд. Вперёд, не оглядываясь назад. Трава под ногами становилась всё короче, а ветер на своих крыльях до слуха Кагеямы доносил едва различимые голоса из другого мира. — Ты помнишь нашу первую встречу? — неожиданно спросил Хината, на лице которого всё время их пути сияла улыбка. — Ты тогда ещё вместе со мной завалился посмотреть волейбол прямо в больнице. — Конечно, помню, — с улыбкой ответил Кагеяма. — И всё же, ты всегда знал, от кого были те цветы? — Я всегда знал, что они от тебя, — усмехнулся Хината. — И я об этом узнаю только сейчас? — возмущенно взмахнул руками воронёнок. — Я был уверен, что поначалу ты даже не догадывался… — Ты не забыл про рисунки Хитоки? — словно вспоминая, рыжий прикрыл глаза. — Забыл, — сказал Кагеяма. «Точно, Ячи». — Совсем не подумал об этом, — добавил он. И мальчишки заболтались, вспоминая все отдающие горечью «а помнишь, когда», часть из которых кто-то из них успел позабыть. Продолжая идти вперёд, они не заметили, как трава под ногами всё уменьшалась в своей высоте, при этом оставаясь ухоженной даже при том, что не было ни одного намёка на присутствие в этом месте людей. В десяти — или около того — метрах от них начинался крутой обрыв, и Хината тут же, стоя у самого края, заглянул в бесконечную черноту, простиравшуюся внизу, пока Кагеяма аккуратно придерживал его за талию. — Осторожнее, — предупредил его воронёнок, — если ты свалишься туда, то уже никогда не вернёшься. — А что это? — спросил Хината. — Ничего, — ответил Кагеяма. — Всего лишь пустота и чернота. Хината ещё раз взглянул на бескрайнее тёмное море внизу, и его внимание привлекло что-то, сокрытое туманом впереди. — Мне кажется, я вижу впереди мост, — сощурившись, проговорил мальчик, и указал в направлении своего взгляда. Кагеяма проследовал за его указкой, и да — впереди определённо был деревянный мост, окутанный туманом. — Ну, пойдём тогда, — сдавленно проговорил он, хватая Хинату за руку и двигаясь в указанном направлении. Всё время пути до моста они провели в молчании, словно каждый в своей голове пытался найти правильные слова и усмирить бьющую по сердцу тревогу от того, что надвигалось. Перед их глазами предстал крепкий мост, заставивший воронёнка тут же выдохнуть с облегчением — бывали случаи, когда душам приходилось идти по ветхим и шатким мостикам, которые в любой момент могли обвалиться. Они продолжали идти, крепко держась за руки, пока туман окончательно не поглотил их — сегодня Кагеяме даже с трудом удавалось дышать в нём. Где-то впереди должны были виднеться здания заветного города для любой души, но воронёнок не мог разглядеть ни единого очертания. Хината сделал один шаг на мосту, и он тут же отозвался громким и гулким звуком. Ноги Кагеямы в тот же миг приросли к земле, пока в груди изнывало сердце. Он видел, с какой силой сжались кулачки Хинаты, даже костяшки побелели. Всё, что было раньше, вело к этому моменту, но сейчас, застряв в нём, как в зыбучих песках, они медленно шли на дно, не зная, что и сказать — они приложили слишком много усилий для того, чтобы избежать разговоров об этом. — Тобио? — оборачиваясь назад, спросил Хината. — Что-то не так? Кагеяма прерывисто сделал вдох, едва не содрогаясь всем телом. — Я не могу… — сломано проговорил он. — Я не могу дальше идти. — В доказательство своих слов он протянул вперёд дрожащую руку и коснулся перилла, которое тут же растворилось под его пальцами, но стоило ему одёрнуть руку — всё восстановилось. Хината молчал в растерянности. — Существует много дорог, которые ведут в город на небесах, — вновь заговорил Кагеяма, с большим трудом заставляя свой голос звучать обыденно, — тебе крупно повезло, что достался именно этот путь. Он не в силах был взглянуть в глаза рыжего мальчишки, потому что знал, что в тот же миг задохнётся от боли, а сердце в груди будет рваться на куски. Ему хотелось добавить слова о том, что он заслужил этого, но следующая за этим мысль обо всех пережитых им страданиях сдавливала горло, словно удавка. — Путь в город на небе… — тихо пробубнил Хината. — Значит, это он? — Да, — задыхаясь от подступающих слёз, отозвался Кагеяма. Он слышал, как Хината шагнул обратно к нему, и уже в следующий миг ощутил прикосновение нежных рук на своих щеках. Медленно воронёнок оторвал взгляд от земли, встречаясь в наполненными слезами тёплыми карими глазами в нескольких сантиметрах от него. Без лишних слов они ухватились друг за друга изо всех сил, пытаясь теплом тел друг друга заглушить удушающие слёзы. — Поцелуй меня, — прошептал Хината, и Кагеяма тут же исполнил его просьбу, крепко и отчаянно целуя его, пока его руки цепко держали подбородок и затылок рыжего мальчика — тогда он даже не задумывался о том, что Хинате могло быть больно. Они целовались как настоящие возлюбленные, как в последний раз. — Я буду скучать по тебе, — сломано сказал Кагеяма, и больше он не мог сдерживать потом слов, так долго рвавшихся из груди: — Я люблю тебя, Шоё. Люблю настолько сильно, что даже вообразить невозможно. — Я тоже, — всхлипывая, ответил его Хината, и воронёнок почувствовал, как тяжелеет его дыхание. — Я всем сердце хочу остаться здесь — да где угодно, — и целовать тебя, и любить тебя, и просто быть с тобой, и просто… Просто почему? Кагеяма вновь поцеловал его — глубже и чувственнее, чем когда-либо. Не обращая на собственные ручейки слёз, он пытался стереть их с лица Хинаты, едва управляя дрожащими руками и то и дело соскальзывающими пальцами, словно боясь прикоснуться к гладкой коже. Пытаясь прийти в сознание, он сделал глубокий вдох: — Ты должен знать: я никогда не забуду тебя. Я хочу, чтобы ты всегда помнил это. Потому что каждый раз, когда я буду смотреть на закат, я буду вспоминать твои волосы и думать о нас. — Хината, сейчас похожий на маленький комочек, задрожал. — Спасибо, Шоё. — За что? — с трудом сквозь слёзы проговорил Хината. — Я только и делал что ранил тебя… — Спасибо за то, что любишь меня, — сказал Кагеяма. — За то, что ты — мой друг. За все закаты. Я могу найти сотни тысяч причин для того, чтобы отблагодарить тебя, Шоё. — О, Тобио, — прошептал мальчик, хватаясь за футболку на груди, — кажется, моё сердце только что разбилось. — Нет-нет, — торопливо заговорил Кагеяма, отчаянно качая головой, — ты сильный, и для того, чтобы оно разбилось, придётся приложить недюжие усилия, — он сжал плечи Хинаты и продолжил: — Это ещё не конец, помнишь? Ты сам это сказал! Когда всему придёт конец, мы обязательно встретимся. Сейчас всё не имеет смысла. Это всего лишь небольшой антракт, и скоро музыка заиграет вновь. Просто антракт. — Просто антракт, — повторил за них Хината, закрывая глаза, и когда он вновь их открыл, взгляд стал яснее, словно все сказанные слова в тот же миг возымели своё действие. — Ты прав. Я всем сердцем люблю тебя, Тобио, — ему пришлось сделать паузу для нового вздоха. — Ты же присмотришь за моей семьёй? — Конечно, — сдавленно ответил Кагеяма, — а ты, если встретишь Ячи, передай ей мою любовь. Я очень скучаю по ней. — Обязательно, — на выдохе сказал Хината. Несколько минут они простояли, прижимаясь друг к другу, но потом холодный ветер пробежался по их волосам, словно напоминая о том, что им уже пора расстаться; Хината выбрался из его объятий. Кагеяма не возражал, зная, что время пришло, но холод из-за отсутствия мальчишки в его руках пронзал сердце ледяными иглами. Ещё один последний поцелуй — лёгкий и сладкий, — и потом Хината сказал: — Значит, пришло время. — Да, — с тяжёлым сердцем пробормотал Кагеяма. Хината сумел натянуть на лицо улыбку. — Ещё увидимся, Кагеяма Тобио. — Да, — ответил он, давясь слезами, — осталось дождаться этого момента. «Но мы обязательно ещё увидимся. Во что бы то ни стало». Хината засмеялся звонко и тепло, а потом повернулся в сторону тумана, застилающего землю у него за спиной. Он сделал один шаг по мосту и на мгновение задержался, но, словно найдя в себе силы, ускорился — его фигурка стремительно скрывалась в пелене. Кагеяма не издал ни звука, потому что знал: позови он его хоть раз, тот тут же вытворит какую-то глупость, например, вернётся назад к нему, а ведь он не знал, что случится в таком случае. Вдруг мост исчезнет, и он навсегда сгинет в пустоте и кромешной темноте? И тогда Кагеяма с ним никогда не встретится вновь. У него внутри бурлила агония — хотелось кричать, срывая горло, схватить Хинату и никому его не отдавать, крепко прижимать к себе и тонуть в его тепле, но теперь ему только и оставалось что учиться жить с зияющей дырой в груди. Это прощание не было похоже на то, что произошло три года назад — теперь это была ужасная боль, завёрнутая в красивую обёртку слов любви и последних проведённых вместе минут. Кагеяма провожал мальчишку взглядом, пока по его венам разливалась горечь, смешанная с любовью, а лёгкие всё больше противились поступающему в них кислороду. Когда Хината окончательно ушёл, дыхание Кагеямы исчезло вместе с ним. Больно, чертовски больно, но даже несмотря на стекающие по щекам слёзы, воронёнок не мог найти ни одной причины для сожалений. Затуманенный взгляд, сжатая грудная клетка и горящие лёгкие, а перед глазами — Хината, прижимающий к своей груди цветы, излучая радость, и Кагеяме показалось, что он вновь оказался на его заднем дворе и видит всё это по-настоящему. А вот, Хината уже целует его, всё так же мягко и тепло, слегка играючи. Или Хината прыгает вокруг него, сверкая глазами, перед волейбольным полем. Просто Хината и оставшиеся после него миллионы воспоминаний, из-за которых сейчас Кагеяма тихо смеётся сквозь слёзы. «Спасибо, — проносится в голове воронёнка, — спасибо». Потому что Хината подарил ему слишком многое. Потому что он пролил всю палитру красок на его чёрно-белую жизнь. Он бы с лёгкостью мог умереть вместе с Хинатой, но это так просто — гораздо сложнее заполучить удивительную привилегию на жизнь с ним, право на то, чтобы отправиться с ним в одно и то же путешествие. «Это не конец», — напомнил себе Кагеяма и попытался поверить в эти слова. Сразу же после этого он отправился обратно, медленно ступая по траве. Ночь нежно брала его в свои объятия и целовала светом луны, словно бы возлюбленная. Вернувшись домой, он понял, что вся стая дожидалась его, а где-то в мире село ещё одно солнце.