Хранитель

Чжао Юньлань нахмурился: — И что было дальше? Ван Чжэн не ответила, опустив глаза. Казалось, она была в трансе. — Мне было всего семнадцать. Ничего не знала о мире, была наивной и глупой. Видела только то, что происходило со мной, и думала, что впереди у меня только один путь. Я… Мы с Сан Цзанем были близки с самого детства. Пусть он и был рабом, для меня он был членом семьи. Конечно, я не могла допустить, чтобы отец убил его. — И ты спрятала его от родителей, как школьницы прячут любовные записочки, — нетерпеливо выдохнул Юньлань. Ван Чжэн слабо улыбнулась, но улыбка сразу пропала с её лица. — Почти. В то время я во всём винила отца. Мне было стыдно… Он был великим лидером, как же он мог так поступить? Чжао Юньлань мрачно молчал, но его взгляд слегка смягчился. — Существует ли место, — вздохнула Ван Чжэн, — где все свободны и все равны? — Да, — резко вдохнул Чжао Юньлань. Ван Чжэн и Палач Душ оба обернулись к нему. На губах у Юньланя запеклась кровь, а лицо выглядело особенно бледным. Он был до крайности изнурён, но его глаза по-прежнему ярко сияли, словно ничто в этом мире не могло бы загасить это пламя. — В смерти мы все равны, — тихо сказал он. Лицо Палача Душ было неразличимо под маской чёрного тумана, но услышав эти слова, он немедленно возразил: — Разве это не означает отсутствие надежды? В чём тогда смысл жизни? Хранитель слишком пессимистичен. — Лишь на поверхности, Ваша Честь, — сказал Юньлань, подняв голову. — Что из себя представляют равенство и справедливость? Всегда есть люди, с которыми обходятся справедливо, и те, которым везёт меньше первых. Если кто-то голодает, для него равенство состоит в отсутствии голода. А когда не станет голода, равенство будет определяться достоинством. И даже на ступеньку выше всё равно останутся идиоты, считающие себя выше других, и разубедить их сможет только смерть, не так ли? Справедливость, Ваша Честь, у каждого человека своя. — Ничего подобного, — усмехнулся Палач Душ. Чжао Юньлань хмыкнул и сменил тему: — Сан Цзань выиграл войну, казнил твоего отца и отменил рабство. Что было дальше? — Старейшины собрались вместе и выбрали лучшее решение для всех семей, — сказала Ван Чжэн. — Его предложил Сан Цзань. Он был необразован, но знал, чего хочет его народ. Сейчас это называют демократией. Наверное, людям всегда хочется одного и того же. Чжао Юньлань подогнул под себя ногу и опёрся обеими руками на колено, удобно устроившись в этой странной позе. — Тогда тебя и казнили? — спросил он, и его слова острым лезвием пронзили сердце Ван Чжэн. Она застыла в изумлении и заметно погрустнела, и когда присутствующие уже решили, что продолжения не будет, снова заговорила: — Я… Мне негде было жить, и меня приютил Сан Цзань. Работать я не умела: всё, чему меня научила матушка — это красиво одеваться и указывать слугам. Я не могла охотиться, даже о доме заботиться не могла… А однажды одна девушка захотела замуж за Сан Цзаня, и её отец пришёл договариваться о браке. Сан Цзань отверг его предложение, и девушка в отчаянии убежала в горы. Когда её нашли, она была мертва: упала с обрыва и разбила голову о камень. Её отец в своей скорби решил во всём обвинить меня: я была дочерью прошлого главы и, должно быть, прокляла соперницу… Так меня и решили казнить. У Ван Чжэн затряслись плечи. Она всем сердцем верила, что её отец поступает неправильно, что рабство — это неправильно, ведь рабы тоже были людьми и не заслуживали жизни, подобной скоту. Она была как Сан Цзань — хотела для своего клана равенства, свободы и счастья. А они всё равно её ненавидели. — Отец погибшей девушки провёл голосование: люди, желающие моей гибели, должны были поднять руки, а остальные — воздержаться. На слове «гибель» её голос дрогнул, и Ван Чжэн заплакала. В тот день собралась большая толпа, и одна за другой руки взмывали в воздух подобно волне. Сверху собрание выглядело как сборище злобных духов в глубинах преисподней. Почти все руки были подняты, и люди смотрели на связанную перед ними девушку холодными пустыми глазами, полными садистского удовлетворения. Большинство хотело убить её. Мечтали лишить её головы. Будь в её сердце даже тысяча светлых огней, это уничтожило бы их на корню, даже пепла бы не осталось. Они забыли о том, что она сделала. Поверили, что и тогда у неё имелся двойной умысел. Слёзы капали из глаз Ван Чжэн, оборачиваясь у самой земли серым туманом и растворяясь в воздухе. Её фигура стала ещё прозрачнее. Она умерла триста лет назад, и слёз у неё быть попросту не могло, но сейчас её сердце вновь разбилось на мелкие осколки, и душа сгорала в пламени муки. — Не плачь, — мягко попросил Чжао Юньлань, приподняв её за подбородок, утёр слёзы и прижал укрепляющий талисман к её лбу. Перестав плакать, Ван Чжэн подняла голову и увидела, что его пронзительный взгляд теперь смягчился, и это поразило её до крайности. Вскинув руку, Чжао Юньлань тихо приказал: — Давай внутрь. Словно он давно уже знал о ней правду, до самого последнего слова. Невидимая бережная рука потянула её в зеркало прозрения. — Я выпущу тебя, когда будет возможность, — пообещал Чжао Юньлань. Ван Чжэн исчезла, и они с Палачом Душ остались вдвоём. Чжао Юньлань прикрыл глаза. Он очень, очень устал. Палач Душ помолчал, а потом осторожно тронул его за плечо: — Не спи. Если уснёшь, твоя душа снова окажется в опасности. Ты сможешь отдохнуть чуть позже… Скажи, в груди всё ещё болит? Чжао Юньлань с силой потёр местечко между бровей и хрипло выдохнул: — Я в порядке. Всё из-за того, что эта девчонка мне подмешала. До сих пор голова кругом. — Я провожу тебя к своим и вернусь к Столпу Природы. Чжао Юньлань, взмахнув рукой, старательно притворился полным энергии и взмолился, не устояв: — Можно я покурю? Ответное молчание он радостно засчитал за уступку и зажёг сигарету. Затягивался жадно и глубоко, как наркоман, и Палач Душ не увидел ни одной дымной струйки: всё до последнего клочка Чжао Юньлань торопливо втянул в себя и сразу почувствовал себя немного лучше. — Вот теперь всё точно нормально. Предпочитаю рассматривать рвоту кровью как очищение организма. Эта штука попросту застала меня врасплох, вот и всё. Не нужно меня провожать, Ваша Честь, Столп сейчас важнее. В прошлый раз из-за нашего промедления кто-то наложил руки на солнечные часы, так что не стоит тратить на меня своё время. — Сколько ты успел увидеть в прошлый раз? — сухо уточнил Палач Душ. — Я же не слепой, — сощурился Чжао Юньлань. — И страж преисподней выдал мне приказ об аресте призрачных зверей. Кто же за всем этим стоит, и кто посмел бросить вам вызов? — Палач Душ не ответил, но Юньлань мгновенно уловил перемену его настроения. — Можете не отвечать. Только предупреждайте заранее, Ваша Честь. С этими словами Юньлань поднялся на ноги и выбросил окурок в снег, и правда чувствуя себя лучше, а затем вытащил мятый бумажный талисман и запихал в рот. — Чёрт, как трудно жевать… Начнём, Ваша Честь? Палач Душ кивнул, и туманная стена разом исчезла. Перед ними снова стоял Столп Природы. Чжао Юньлань с трудом проглотил успокаивающий душу талисман, но всё равно всем телом сразу почувствовал дикую и жестокую силу, которой тянуло от Столпа. Сунув руки в карманы, Юньлань выпрямился, глядя на колоссальный монумент: в сечении это сооружение было восьмиугольником и вгрызалось в землю, проникая наверняка до самого центра. Палач Душ вышел вперёд, сложив перед собой ладони, и в мгновение ока поднял в воздух чудовищный вихрь чёрного тумана. Штормовой ветер сорвал с него капюшон, но Палач Душ остался совершенно спокойным. — Призраки гор! — воззвал его гулкий голос. Столп Природы мелко задрожал, а за ним затряслась земля под ногами и сами горы. Ответный вопль пришёл из долин и холмов, громовая волна: словно божество, спящее под ледяной коркой, проснулось и закричало, заставив небеса в ужасе потемнеть. Чжао Юньлань с трудом держался на ногах в этой буре, но сквозь пелену вокруг всё равно сумел разглядеть призрачные фигуры, складывающиеся в застывшие кадры. Ван Чжэн в юности, совсем ещё наивная девчонка. Красивый молодой парень с окровавленным лицом и в рваных одеждах, улыбающийся ей свысока. Здоровенный топор врезался в каменную табличку; тропа, что заканчивалась у ног этого парня, была залита кровью и усыпана трупами. Те, кто остался в живых, жадно следили за каждым его движением. Уничтожив табличку, парень ненадолго замер, а потом вскинул голову и хрипло закричал что-то прямо в небо: языка Юньлань не знал, но всё и так было ясно. Окровавленный, в пыли и грязи, он заявлял небесам о своей победе, но его черты искажала горечь и негодование. После тысячи лет рабства, первый глоток свежего воздуха заставил слёзы подкатиться к его глазам. Молчаливая ранее толпа присоединилась к нему, и воздух содрогнулся от крика, эхом раздавшегося в долине. На этом иллюзия рассеялась, и Столп Природы угрожающе приподнялся в воздух. — Души рек! — проревел Палач Душ. Чжао Юньлань стоял неподвижно, и Столп Природы отражался в его зрачках. Зажмурив горящие от ветра глаза, Юньлань накрыл ладонью часы, предлагая запертой внутри призрачной девушке капельку утешения. Разделяя её одиночество и печаль длиной в несколько столетий. Его уши пронзил резкий визг, и Чжао Юньлань невольно пригнулся, чувствуя, как кружится голова. А визг нарастал и нарастал, набирался плотности и давил, словно кто-то с хохотом скрежетал кривыми когтями по стеклу. Когда этот жуткий звук взвился до невыносимой высоты, раздался в стороны, заполняя собой всё вокруг, Юньланя отчаянно замутило. Палач Душ мгновенно призвал послушный ему туман и снова отрезал их с Юньланем от мира и окружающих звуков. Столп Природы с грохотом рухнул обратно в землю. Чжао Юньлань ощутил во рту привкус крови. — Что это было? В фигуре обычно спокойного Палача Душ отчётливо отразилось беспокойство. — Я перестарался. Нужно было действовать осторожнее. Это были крики десяти тысяч духов.