Хранитель

Занялся рассвет: призраки, работающие в спецотделе, только-только завершили свою смену. Обеспокоенный Да Цин, потрясая толстым тельцем, примчался домой к Чжао Юньланю. Забравшись на подоконник в коридоре, он пружинисто оттолкнулся и длинным прыжком оказался прямо перед нужной дверью, ударив лапой по дверному звонку. А затем плоским блинчиком соскользнул на коврик. Сидя дома, Чжао Юньлань частенько до утра играл в наушниках в видеоигры, а потому дверной звонок у него был попросту пронзительный — такой никак не пропустишь. Даже в соседнем доме мёртвые бы восстали, заслышав его, а к тому же звонок продолжал трезвонить несколько долгих минут. Но в этот раз Да Цину никто не ответил. В отличие от Чу Шучжи, который не переставал названивать шефу Чжао на телефон, Да Цин попросту предположил, что Юньланя нет дома, и принялся нервно расхаживать взад и вперёд перед его дверью. Погрузившись в раздумья, он даже погнался за собственным хвостом и невольно превратился в маленький чёрный водоворот. В конце концов, Да Цин решил попробовать снова: забрался на тот же подоконник и приготовился прыгнуть — но в тот же миг дверь с тихим щелчком открылась, и Да Цин от неожиданности грохнулся на пол. Перекатившись на бок, он поднялся на лапы, поднял взгляд — и тут же поскользнулся на вымытом полу и снова растянулся на земле. Выпустив когти, Да Цин с великой осторожностью поднялся, аккуратно сел и жалобно пискнул: — Ваша Честь, — выпятив грудь и втянув живот. Шэнь Вэй щёлчком пальцев утихомирил трезвонящий звонок, и Да Цин невольно выпрямился, тяжело сглотнув. Взгляд его невольно скользнул Шэнь Вэю на грудь, и Да Цин с ужасом осознал, что рубашка, в которую Палач Душ был одет, принадлежит Чжао Юньланю. Только такой идиот, как Юньлань, вечно закатывал на рубашках рукава и всегда настаивал, чтобы в химчистке их гладили так же: ему нравилось, какие ровные после этого выходили складки. В голове у Да Цина промчались слишком яркие для него картинки: как Шэнь Вэй с Чжао Юньланем избавляются от одежды, а затем… Затем… Да Цин опустил голову и уставился в пол, надеясь восстановить душевное равновесие. — В чём дело? — спросил Шэнь Вэй. — Я… Я пришёл проверить, вернулся ли шеф Чжао. Мы все очень волновались, когда он прыгнул в Реку Забвения. — Он вернулся, — кивнул Шэнь Вэй, — но сейчас отдыхает. Если тебе что-то нужно, можешь сказать мне, а я передам Юньланю твоё сообщение, когда он проснётся. Мгновенно поняв намёк, Да Цин торопливо попятился на коротких лапках прочь. — Нет, что вы, ничего срочного, я вас больше не побеспокою. Я только хотел напомнить нашему бесстрашному лидеру, что ему всё ещё нужно составить новое расписание и подготовить новогоднюю речь. Ничего такого. Я вижу, что вы очень заняты, так что я лучше по… — Подожди минутку, — улыбнулся Шэнь Вэй и вежливо продолжил: — Могу ли я попросить тебя об одолжении? Да Цин благоразумно вернулся на шаг назад. — Разумеется, — кивнул он, вскинув голову. Десять минут спустя удивительно толстый кот протиснулся в дверь местного кафе: морда у него была такая круглая, что глазки на ней едва виднелись, и из-за этого кот выглядел слегка жутковато. Однако глупым людишкам было невдомёк, что такое впечатление Да Цин производил исключительно из-за своего отвратительного настроения. Официантка едва не споткнулась о его туловище и немедленно всплеснула руками: — Эй! Ты что тут делаешь? Убирайся немедленно! Кот смерил её презрительным взглядом и ловко запрыгнул на стойку, а затем стукнул лапкой по столу и, не обращая внимание на ошарашенный взгляд продавца, выплюнул зажатую в пасти бумажку. Продавец дрожащими руками развернул её и обнаружил, что внутри аккуратным почерком написано: «Пачка молока, упаковка булочек, хлебные палочки. Пожалуйста, упакуйте покрепче. Деньги у кота за ошейником, и сдачу положите туда же. Спасибо.» Продавец окинул кота долгим взглядом, недоумевая, как среди чёрной шерсти найти толстую шею, и кот, закатив глаза, поднял голову: за парой его вторых подбородков действительно виднелся ошейник, а за ним были аккуратно вложены тридцать йен. — Смотрите! — крикнул продавец. — Смотрите все! Коты у нас теперь завтраки покупают! Окружённый зеваками, Да Цин готов был взорваться от ярости и стыда. Чёртовы людишки! *** Чжао Юньланя разбудил звук закрывающейся двери, и он приоткрыл глаза: — Кто там? — Твой кот, — пояснил Шэнь Вэй. — Пришёл тебя проведать. Я отправил его за завтраком. Поспи ещё. С этими словами он бережно укрыл Юньланя пледом и поцеловал его в лоб, а затем нежно разгладил появившуюся от резкого пробуждения морщинку между его бровей. Убедившись, что дыхание Юньланя успокоилось, Шэнь Вэй отошёл к окну и присмотрелся к растению на подоконнике, которое пребывало на грани смерти от иссушения. Взяв горшок в руки, Шэнь Вэй обнял его ладонями, от которых исходил молочно-белый свет, и словно долгожданный дождь после засухи помог засохшему растению выпрямиться и наполниться силой. Шэнь Вэй помыл бутылочку с распылителем и аккуратно обрызгал налившиеся зеленью листья. Закончив, он заглянул в просвет между занавесками. Улица за окном бурлила жизнью, а вдалеке, на краю мира, там, куда не мог добраться обычный человек, из-под земли к небесам поднимался чёрный туман. Шэнь Вэй только кратко взглянул на него и предпочёл отвернуться. Здесь, в этой квартире, он чувствовал себя на своём месте: ему было так хорошо, что и умереть прямо сейчас было бы не страшно. Чжао Юньлань проснулся к полудню — его разбудил запах тёплого молока, которое Шэнь Вэй поставил ему на тумбочку. Какое-то время Юньлань молча смотрел на стакан, а потом вдруг резко сел и спросил: — Утром… Тут был Да Цин? Что ты, прости меня, велел ему сделать? Шэнь Вэй, оторвавшись от плана следующей лекции, спокойно взглянул на него поверх очков. — Попросил купить завтрак. Чжао Юньлань поражённо застыл, пытаясь вообразить себе эту картинку, а затем потряс головой и заржал, схватившись обеими руками за живот. — В чём дело? — взволнованно спросил Шэнь Вэй. — Я просто вспомнил, что вся моя жизнь повесы благодаря тебя пошла коту под хвост. Шэнь Вэй, дорогой мой, ты слишком хорош. Его голос сочился сарказмом, и сложно было понять, кого именно он пытается зацепить, но Шэнь Вэй так или иначе предпочёл проигнорировать его слова и только улыбнулся: лицо его сияло добротой и целомудрием. — Малыш, — взмолился Юньлань, кривясь, словно от зубной боли, — прошу тебя, перестань. И не смотри на меня так, я же знаю, какой ты на самом деле ужасный человек! И Юньлань, держась за поясницу, словно старый дед, с грохотом захлопнул за собой дверь в ванную. Его телефон зазвонил, когда Чжао Юньлань угрюмо поглощал завтрак, заедая своё уныние. — Шеф Чжао? — Звонила Чжу Хун. — Да Цин сказал, что вы вернулись. Ты в порядке? — Угу, — буркнул Юньлань, жуя хлебную палочку. — В чём дело? — Нужно поговорить. Линь Цзин купил обратный билет на поезд и должен был вернуться в город Дракона прошлой ночью. Утром я позвонила ему, хотела убедиться, что он на месте, но Линь Цзин не взял трубку. Я подумала, что у него просто нет связи: поезд заехал в тоннель или ещё что, но… Он до сих пор не вернулся. И его телефон недоступен. Чжао Юньлань перестал жевать. — Он связывался с офисом? — Нет. — Вот как, — нахмурился Юньлань. В уставе спецотдела существовало правило, что в любом деле и на любом его этапе следовало привлекать к расследованию не менее двух человек. Считая Да Цина. А если кому-то приходилось действовать в одиночку — а такое случалось крайне редко — ответственный обязательно дважды в день связывался с офисом и докладывал о своём местонахождении, прогрессе и потенциальных опасностях. Может, на Линь Цзина и нельзя было полагаться в мелочах, но к профессиональным обязательствам он относился всерьёз. И не стал бы без причины и по своей воле исчезать из поля зрения команды. Чжао Юньлань сбросил звонок и набрал Линь Цзину. Номер оказался недоступен. Тогда Юньлань вытащил из кармана декрет Хранителя, макнул палочку для еды в молоко и написал на талисмане имя Линь Цзина. Декрет Хранителя обратился своего рода компасом: повернулся налево, а затем над именем Линь Цзина появилась чёткая алая линия, взлетела в воздух, становясь всё темнее и темнее. К моменту, когда она дотянулась до обеденного стола, линия была уже почти серой. А затем и вовсе оборвалась.